m_simonyan

Как обычно, на майские я сбежала домой. Не в Лондон же, в самом деле, сбегать. Дома мы гоняли коз в самшитовой роще, рвали дикую мяту и катались на велосипедах по мокрому гравию, лихо въезжая в повороты олимпийских объектов. Вернувшись в Москву, первым делом я попробовала повторить такой въезд в поворот на даче друзей и хожу вот теперь с разбитым коленом.  Климат не тот. И кураж.  

            Первого мая я повела в ресторан подругу детства Анжелку. Ей было как-то тоскливо, а я это не люблю. Мы сидели прямо у моря, грызли только что выловленную барабульку, смотрели, как сумасшедшие питерские ныряют в пятнадцатиградусные темно-серые волны.  Сидим, грустим о былом. То и дело к нам подсаживаются родственники, проходившие мимо. Когда родственников – полгорода, всегда так.

            Заходит, между прочим, и наш младший брат. Шлепает об стол пластиковой бутылкой собственного вина и говорит:

-- Бен Ладена убили, что не празднуете?

-- Врут, наверное, -- зевает Анжелка. – Про Джеки Чана тоже говорили, что умер.

            Брат лезет ко мне здороваться.  

-- Не обнимай его! – предупреждает Анжелка. – Он хочет сына Лионеллем назвать.

Моего брата зовут Фауст. Что было в голове у его матери – для нас загадка.

Жена Фауста ждет третьего. Отомстить за ошибки бабушки почему-то решили именно этому ребенку.

-- Почему Лионеллем? – косточка от барабульки застревает у меня в десне.  

-- Потому что он будет великий футболист! – объявляет Фауст. – Мы тут все продадим, гостиницу продадим, и мойку, и даже аудиосистему, которую я новую взял, и уедем все в Барселону. Я ему уже даже форму купил!

-- А на каком месяце Рузанка? – интересуюсь я.

-- На третьем. Я купил ему форму сборной России. Но играть он будет за сборную Испании. И звать его будут Лионелль.

-- А УЗИ уже делали, точно знаете, что мальчик? – спрашиваю я.

-- Нет, какое УЗИ, это в Хосту надо ехать. Я без УЗИ знаю, что мой сын будет великий футболист Леонелль Фаустович Сирунянц.

            Ресторанная кошка выныривает из-под стола и смотрит на Фауста с недоумением. Он наливает себе еще.  

-- Я вам рассказывал, как у меня в армии солдат украли? – как обычно после второго стакана спрашивает Фауст и, не дожидаясь ответа, хвастается:  

--  Я же, короче, границу охранял. На заставе, в горах. Щас не скажу, что и где, а то эта женщина сестра называется – все записывает, потом в своем колонке все напишет, мне тут дом сожгут. Короче, я служил в горах, и официальная боеспособность нашей заставы была две с половиной минуты.

-- Это что значит? – лениво спрашивает Анжелка, выщипывая идеальную левую бровь.

-- Значит, если бы враг пришел, мы продержались бы две с половиной минуты.

-- А потом что?

-- Потом – жопа, -- признается брат. -- Мы об этом знали, но враг не должен был знать. А так как на заставе был я, то боеспособность была вообще две минуты.

-- Да, я помню, как твоя матушка бегала по деревне и орала: «Все, можете спать спокойно! Граница на замке - Фауста в горы перевели!», -- говорит Анжелка.

-- Короче, я с этой армии все время сбегал.

-- Из армии, -- умничаю я.

-- Из армии, да.  Меня прапорщик очень любил. У нас там прапорщик был – двенадцать контузий. Официально две, но я думаю – точно двенадцать. Он все время говорил: «Вот смотрю я на тебя, сержант Сирунянц, и думаю, что ты – турецкий шпион». Я ему говорю: «Да с какого перепоя?» А он говорит: «Ну вот я же смотрю на рядового Петрова и не думаю, что он турецкий шпион!» Я ему баню строил в Красной Поляне. В город ездил, кафель ему покупал. В эту баню теперь иностранцы приезжают, отдыхают там культурно, очень дорого все, ни проституток, ничего. Я сам кафель клал. То есть ложил,  – испуганно поправляется брат. – Короче, раз пошли мы на дальний рубеж, восемь бойцов, я за старшего. Привел я их, расставил по позициям и заснул. А они должны были четыре часа на этих позициях стоять. Просыпаюсь часа через два – смотрю, солдата, который рядом со мной стоял, нету.  Я на другую позицию – и там нету. Я туда-сюда побежал-прибежал – нету солдат! Пиииии-пи! – не скрывает эмоций Фауст.

-- Господи, один брат у подружки – и тот идиот, -- говорит Анжелка.  (На самом деле, у нас тридцать шесть братьев, если не считать четвероюродных). 

Фауст продолжает:

-- Бегаю, ору: «Козлы, выходите, я вашу мамину маму! Парррву!» А сам понимаю – все, нету. Думаю, епа мать, абхазы украли! Хотя на хера они абхазам нужны, я даже не подумал. Сел, закурил, считаю в уме, сколько лет мне дадут. Мне два месяца служить осталось, а я солдат проспал. Сижу.  Решил – буду говорить, что не спал, отбивался. В штаны чуть не наложил, как испугался!

-- Неужели мой брат – трус? – строго спрашиваю я.

-- Очень трус! – с жаром отвечает Фауст. – И тут я вспомнил одну вещь. На этом дальнем рубеже как раз должна была тренироваться ДШМГ. Десантная штурмовая мобильная группа. Звери! В маскировочных халатах, вот такие штаны, пулеметы. Одни дагестанцы там служили. А я там одного знал, Шахмурдина. Шах погоняло. И я пошел их искать. Думаю, попрошу Шаха помочь мне моих солдат отбить. И иду, короче, уже почти дошел до их базы – смотрю, прямо в лесу мои солдаты! Стоят, к деревьям привязанные, сука, все живые.

-- Вот скажи, Фауст, ты дебилом родился или уже стал с возрастом? – Анжелка дощипала брови и теперь курит Фаусту прямо в лицо. Он, как обычно, не обращает внимания.

-- Короче, в обязанности этой ДШМГ еще входило проверять, как мы служим. И они пришли, увидели, что я сплю, с деревьев попрыгали, как тень, всех моих повязали и утащили к себе.

-- И что дальше? – это уже я интересуюсь.

-- А че, поржали и отпустили. Дагестанский юмор, -- объясняет брат.

            К разговору присоединяется еще один проходивший мимо родственник, дядь Арут. Тоже грустный. Его сын на прошлой неделе украл школьницу из Ачмарды, и теперь нужно делать свадьбу. То есть нужно немножко где-то поработать. А ведь не княжеское это дело.

            Дядь Арут вклеивается в пластмассовый стул и отпивает из моего бокала голубой маргариты.

-- Фу, что за дрянь ты пьешь, Марго-джан! – сплевывает князь и заказывает себе две таких же.

            У дядь Арута была тяжелая жизнь. В 25 лет он купил себе первую в Адлере Волгу, а в 30 ему дали 15 за то, что он в Туапсе брал по четыре копейки, а в Ростове продавал по восемь луковицы гладиолусов. До первого миллиона, то есть до безоговорочного расстрела аккурат полтинник всего не успел заработать. 

-- Дядь Арут, если б ты тогда не сел, сейчас Абрамович тебе кофе бы подавал! – восхищается Анжелка.

-- Абрамович кто такой? – презрительно фыркает дядь Арут. – Местный? Я его не знаю. 

-- Что ты на пляже вообще делаешь, дядь Арут? – спрашиваю я. – Не сезон же еще. У тебя дела здесь?

-- Да трубу тут у них прорвало, канализация течет в море. Мы должны были с ребятами трубу прикопать, денег немножко заработать. Но раз родственников встретил – ничего, завтра закопаем, -- успокаивает дядь Арут.  Питерская девица картинно вытягивает голубоватые ручки и ныряет бомбочкой с волнореза. 

– Так что, за Бен Ладена будем пить, что его убили? – спрашивает Фауст.

            Выпили за Бен Ладена.

-- Я вот это все не понимаю, -- сообщает дядь Арут. – Вон Каддафи всем хороший был, в Москву приезжал, шатер свой в саду ставил, теперь плохой стал.  

-- Да, прапор мой говорил: «Вот у нас в казарме пол красный, а стены зеленые. Так и мы – живем-умираем», -- соглашается Фауст.

-- Мы были сегодня с моими на кладбище, шесть мест себе рядом застолбили, -- сообщает дядь Арут. – Только не поняли, как будем лежать – вдоль или поперек.

-- Зачем вы себе места столбили? – недоумеваю я. Все-таки я уже отвыкла от этих людей.

-- А ты представляешь, как удобно – дети придут на родительский день, а мы все в одном месте лежим, никуда далеко ходить не надо по грязи. Ты не думаешь об этом?

-- Нет, честно сказать, не думаю.

-- Эгоисткой такой не надо быть, -- укоризненно говорит дядь Арут.

-- Вот интересно, эти Вильям и Кэтрин будут вместе жить? – задумчиво произносит Анжелка. – Вообще сейчас позвоню Гайкушке, спрошу.

-- А кто такая Гайкушка?

-- Гадалка хорошая, все точно скажет.

            Десять минут мы ждем, пока Анжелка поговорит с гадалкой. Наконец, она объявляет:

-- Полгода проживут, больше не проживут.  И вообще по залету поженились. Гайкушка точно говорит, что беременная эта Кэтрин.  Третий месяц, как у Рузанки.

-- А я читал, что в Англии Элтона Джона обвенчали с мужиком, -- сообщает Фауст.

-- Что в мире творится! – возмущается дядь Арут.

-- Это не в мире, это в Англии, -- успокаивает его Анжелка.

-- Нет. Не в Англии, -- вдруг мрачнеет Фауст. Опускает голову и беспорядочно чертит ножом по столу. – Я вам должен одну вещь сказать.

            Брат поднимает на нас свои сверкающие черные глаза под сверкающими черными бровями и медленно произносит:

-- В Сочи открыли гей-клуб.

            Пауза.  И сразу после нее:  

-- Да ну нах??? – хором вопят по-армянски мои родственники и еще человек 20 за соседними столиками, которые с увлечением слушали наш разговор.

-- Открыли, в натуре, гей-клуб! – клянется Фауст. -- Я, правда, сам не верю, я думаю, там в клубе никого нет, а вокруг клуба одни натуралы сидят на корточках, семечки жуют и ждут, когда первый гей появится.

-- Едем туда! – решаю я. Мне же надо веселую колонку писать. А веселее, чем гей-клуб в городе, где каждый второй – Фауст Сирунянц, сложно себе что-то представить.

В общем, несмотря на протесты Фауста и ужас в глазах дядь Арута, решаем ехать. Еще и берем с собой маму – развеяться. Брат тоже едет с нами, потому что кто же нас отпустит одних. Остается отпросить у мужа Анжелку.

Моя подружка бежит от себя много лет. Она родилась Иннокентием Анненским, но в 21 нецелованной вышла замуж, с тех пор рожает детей и варит туршу из фасоли.  Муж у нее – бандит. С бычьей шеей и мертвой хваткой – все как положено.

И я должна отпросить у него подругу в гей-клуб.  

-- Какой гейклуб-мейклуб я не знаю. Моя жена дома должна сидеть. Зачем она пойдет – чтоб на нее там смотрели все? – говорит, естественно, муж.

-- Ну, брат, -- уговариваю я, -- на нее никто не будет смотреть. Там народ не по этому профилю.

-- Профиль-анфас я не знаю. Твой муж тебя не умеет воспитывать, а моя жена дома должна сидеть, базар окончен.

-- Брат, но ты пойми, ей нужно расслабляться. Это ГЕЙ-КЛУБ! Мы даже если голые придем, никому там не будем нужны!

-- Сказки мне не рассказывай! Гей-клуб она придумала! Откуда в Адлере геи?

-- Ну что ж, ну геи, что такого? Еще Блок говорил, что только влюбленный имеет право…

-- Когда блок говорил, керамзит что делал? Дальше ты что мне скажешь?

            Дальше сказать было нечего. Мы просто напоили Анжелку так, что ей уже было все равно, в какую сторону у мужа кепка. Она выключила телефон и поехала с нами.

            Первый шок случился в такси. Вместо привычного «Рафик послал всех на фиг» кассетник фыркнул на меня женским голосом: «Эппрувал энд дисэппрувал. Одобрение и неодобрение».

-- Английский учу, -- смущенно пояснил пожилой таксист дядь Мигран. – Пахомов сказал, кто английский не выучит, за Мамайку всех переселят. Чтоб не позорили Олимпиаду – так сказал.

            Позвоню завтра Пахомову, подумала я. Спрошу, правда ли он такое говорил. И ведь не удивлюсь, если правда.

            Анжелка зажигает огни всю дорогу. Она объясняется в любви моей матери, называя ее почему-то Зэвард, хотя на самом деле ее зовут Зинаида.

-- Я не могу говорить тост, если у меня нет стакана в руке! – заявляет Анжелка, выхватив у меня захваченную из ресторана бутылку Бейлиза. Потом она встает прямо в машине и говорит так:

-- Счастье моей жизни, Зэвард, обусловлено наличием тебя в ней. Я обосную. Если бы, Зэвард, на тебя сделали аборт, я не была бы таким хорошим человеком. Если я вру, я его мамину маму.

-- Сядь, Анжела, ты щас таксисту на голову упадешь! – говорю я, тарабаня по Блэкберри, чтоб не забыть все, что она несет.

-- А ты пиши-пиши, -- огрызается Анжелка. – Хэр я ложила на твои колонки. Ой, прости меня, Господи! Нет, пьяные люди не должны к Богу обращаться.  Поэтому, Зэвард,  ты меня прости!  Потому что сейчас я буду плакать на коленях.

-- Ты не поместишься тут на коленях, сядь уже!

-- В жизни человека, -- говорит Анжела, глядя на меня с любовью, -- ничто не играет такую роль, как его близкие, которые на него плевать хотели. Сегодня мне моя подруга скажет, что можно есть говно, и я буду его есть, потому что у меня нет гордыни. Я знаю, что ничего не знаю, как великий Софокл!

-- Как великий Сократ, -- умничаю я. Анжела не слушает, снова поднимает бутылку и продолжает:

-- Раз у меня есть рюмка, я скажу за тебя тост, Зэвард! Но я не буду за тебя пить. Потому что пьющий человек разрушает себя, а этого ты не заслуживаешь. Вот Путин – хороший человек.  Но я ему говорю: «Ты молодец, Путин, но рядом с Зэвардом – ты никто!»

Анжела достает откуда-то сигарету и подвывает:

-- Боженька, я только об одном тебя прошу! Не пошли мне никогда такую болячку, чтобы мне нельзя было курить!  

            Анжела отхлебывает еще Бейлиза и протягивает бутылку моей маме. Мама отказывается, улыбаясь.

-- Зэвард, ты не пьешь??? – вдруг осеняет Анжелу. – Ты все это время не пьешь?? Забудь все, что я тебе здесь говорила!

-- Сядь, Анжела, угомонись! – кричу я. Но подруга меня не слышит. Ее несет далеко. Сквозь уроки английского, которые таксист и не думал выключать, до меня доносится непонятно к чему относящийся анжелкин всхлип:

-- Армяне – непобедимые, летающие в космос люди!

            И  тут мы, наконец, подъезжаем к клубу. Таксист сидит мрачный и злой. Фауст спрашивает:

-- Ты что, злишься на нас, дядь Мигран? Ну, выпила, женщина, не сильно она там тебе все и прожгла, и ликера разлила не так много.

-- Этот ваш клуб у меня вызывает большой дисэппрувал, -- отрезает таксист и до рубля отсчитывает нам сдачу.

            Дальше железная дверь без опознавательных знаков. На входе женщина – а, может, это был и мужчина – оглядывает Фауста неодобрительно.

-- Молодой человек раньше был в нашем заведении? – строго спрашивает она.

-- Этот-то? Конечно, был! – улыбаюсь я.

-- Сомневаюсь, -- цедит женщина сквозь зубы. Но пропускает. Внутри за столиком уже сидит моя сестра – младшая, продвинутая. Она работает в «Олимпстрое», поэтому в этом клубе бывает часто. Мы заказываем еще выпить.

            А дальше – я не могу это описать! Я только скажу, что мой брат каждые 20 секунд орал: «ААААА!!!!» -- и еще иногда орал: «Мамой клянусь, это жесть!!!!»

            На сцене, тем временем, зажигали трансвестит Вартанчик и его подруга Аза, в миру сбежавший из не скажу какой республики дзюдоист Азамат. В зале истекала слюной пара адлерских бандюков-армян.

-- Мир, труд, май! – кричала со сцены Аза. – Это лучше, чем война, безработица, декабрь!

            И мы не могли с ней не согласиться. Отпев первый номер, сверкая кружевными красными стрингами и безупречной эпиляцией всего, Аза спустилась в народ. Когда она подошла к нашему столику, брат мой, с плечами в полстола, умудрился забиться под диванную подушку.  Аза двинулась напрямую к моей сестре.

Вообще в городе моя сестра знаменита тем, что она моя сестра. Но конкретно в этом заведении моя сестра знаменита тем, что у нее четвертый размер груди.  Аза подошла к нашему столику, поцеловала сестру и объявила:

-- Пока ты накачаешь такую задницу, как у меня, твои сиськи отвиснут до пуза.

            После чего воткнула гвоздику в мою пепси-колу и вернулась на сцену.

-- Москва есть в зале? – крикнула она.

-- Да!!!

-- Официанты, запомнили, где Москва сидит? А Хоста есть?

-- Да!

-- Ну слава Богу, олигархи все тут, -- сказала Аза и стянула с себя юбку, вызвав оргазмический вопль зала и одинокий обморок Фауста.  

            Таких Аз на сцену выходило штук пять или шесть. «Откуда, откуда они все у нас?» -- хрипел Фауст. Друг друга они называли трансухами и, не побоюсь этого слова, хачихами.  Одна прочитала то, что сама назвала стихотворением Тютчева «Хачи прилетели».

Дальше девочки тянули на сцену какого-то парня, сидевшего за ВИП-столиком, его с визгом тащила обратно пришедшая с ним девица, и Аза орала:

-- Боишься мужика потерять, води его на дистотеку «Черноморец», фигли ты его сюда привела, натуралка безмозглая?

            Потом на сцену вышла та, кого Аза объявила:

-- Народная артистка Якорной щели и Туапсе Валентина Монро. 

Она спела песню «За то, что только раз в году бывает май». Неплохо, кстати, спела. Ее сетчатый лифчик трепетал поверх богатырской груди, и нежно вздымалось жемчужное ожерелье прямо под выбритым кадыком.

Ну и дальше начался совсем ужас. Аза кричала кому-то:

-- Столик, за которым орали «Пидарасы!» -- вам отдельный поцелуй!

На сцене бесновалась полуголая Лайза Минелли, Аза подбадривала: «Давай-давай, Ваенга!», -- и последнее, что я помню, это как подруга моего детства, жена бандита, не целованная до свадьбы мать четверых детей, бросила на сцену гвоздику с криком: «Вартанчик, хочу еще!»

            Назад мы ехали молча по оплетенному олимпийскими лампочками, пропахшему шашлыком городу, где каждая встречная девяносто девятая – духовой оркестр Северо-Кавказского военного округа.

-- Что я вчера буровила? – спросила меня наутро Анжелка.

-- Матери моей в любви признавалась, -- сказала я. – Говорила, что она Софокл.

-- Софокл?  А кто это? – совершенно серьезно спросила Анжелка. – Я его знаю?

-- Конечно, знаешь! Весь Адлер теперь его знает, -- ответила я.

            В канаве, поросшей мятой, дрались две крикливые жабы, раздували огромные пузыри. Cкрипнула в огороде калитка, за ней показались бычья шея и неласковый взляд мужа Анжелы.

- Ура! Мой лучший друг пришел! – тут же подлизалась я. Хрясь! – стукнула по столу кулаком Анжела и метнула в меня ядерный взгляд.

- Слушай сюда, подруга! Слово «мой» в отношении моего мужа имею право произносить только я, поняла меня?

            Конечно, они тут же помирились. Анжелка, все-таки, очень давно замужем. 

А я поняла, что это больше не мой город. Здесь перестали лазить в окна к соседям за чесноком. Почти никто больше не выходит замуж в четырнадцать, а если выходят, то на свадьбе поют трансвеститы-кавказцы. Оно, все, может, так и должно было быть. Только бежать-то теперь куда? Бежать-то теперь – некуда.

Ну, а раз некуда – то, может, и незачем. От добра добра не ищут. Анжелка,

подружка, сиди уже дома, вари туршу из фасоли. Мало ли кто в ранней юности пишет талантливые стихи. Ну, и я тоже покорюсь – состарюсь тихонько на этих бессмысленных совещаниях и буду теперь до седин пить паршивый мохито вместо вина брата Фауста. Нечего нам с тобой бегать туда-сюда, дорогая. Можно ведь и коленки разбить.

P.S.

Ах да, рецепт! Ну, конечно, жареная барабулька. Не знаю, где вы ее здесь возьмете, но постараться можно. Только не крупную, средиземноморскую, а нашу, сочинскую, с палец длиной. Чтоб ее приготовить, главное – ничего с ней не делать. Вообще ничего. Только почистить, посолить, поперчить черным перцем и жарить над углями по три минуты с обеих сторон. Съедите по килограмму на каждого. А то и по два.