Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

А вот мой пост, который обещала. Прочитайте, пожалуйста.

Американское общественное мнение - это слепой и безжалостный каток для укладки асфальта, который сминает в пыль все, что не катится с ним в одном направлении и с одинаковой скоростью.

И однажды меня угораздило стать маленьким винтиком в этом катке.

Мне было 15. До сих пор стыдно.

Поскольку все истории здесь совершенно реальны, некоторую часть имен и родственных связей я изменю.

В 95-м, на деньги американских налогоплательщиков, за что большое им человеческое спасибо, я приехала учиться в хорошенькую и улыбчивую деревушку на берегу озера Ньюфаунд, утыканную свежебелеными протестантскими церковками.

-В озере сертифицированная питьевая вода, - сообщили мне мои новые американские 'родители'.

Озеро было как будто дословно вынуто из набоковского Рамздэля - я подозреваю, что действие 'Лолиты' начинается где-то в этих краях. Вообще много чего в этих краях будто дословно вынуто из 'Лолиты', но сегодня речь не об этом.

Волшебное озеро было укрыто холмистым пахучим лесом вечнозеленой канадской тсуги. За камешками семейного пляжа ютился летний домик моих родителей - с седой сосновой щепой вместо крыши.

Несколько километров дорожных знаков 'Осторожно, лоси', и за ними основной дом - трехэтажный, с запахом пыльных саше, со скрипучей лестницей, библиотекой маленьких фотографий собачек и внучек, встроенные 'клозеты', большой холодильник с пастью льдогенератора; в столовой, открытой только по праздникам, скатерть с рождественскими омелами, веранда с диваном-качалкой, на деревянных окошках поилочки для колибри, на заднем дворе - оленья кормушка, куда оглушительно снежной зимой наведывался медведь.

Семье принадлежал сам дом, нетронутый грибниками богатый лес вокруг дома - с ондатрами, дикой индейкой и тем самым вечно голодным медведем - и безлюдная дорога сквозь лес к этому дому.

Мы жили там вчетвером: я, мой новый папа, новая мама и их пожилой сенбернар.

Настоящих маму и папу я слышала только раз в месяц пять минут международным звонком - чаще они не могли себе позволить, а времена были доинтернетные.

- Это и есть вся твоя одежда? - спросили меня родители, изучив чемодан с одним цветастым сарафаном, одним черным платьем, которое я носила в своей краснодарской школе, парой мужских свитеров и рубашек, которые я надевала поверх этого платья - мне казалось, что так я выгляжу курто- и круто- кобейново.

Полное отсутствие джинс и футболок возмутило моих новых родителей даже больше, чем яичница с помидорами, которую я им пожарила в первый день.

В моей краснодарской школе джинсы были запрещены, а покупать что-то, в чем нельзя ходить в школу, никому даже в голову не приходило.

- Надо купить тебе джинсы и футболки. И ты должна менять их каждый день. Иначе ты станешь изгоем, и твои одноклассники будут тебя презирать.

В краснодарской спецшколе я отучилась 8 лет, а тут пошла сразу в последний, 12-й класс - и все мои одноклассники были сильно старше меня.

Была редкой классической красоты двадцатилетняя второгодница Саманта Смит, которая, безусловно, ни разу не слышала про ту самую Саманту Смит. Вот кто действительно одевался куртокобейново!

Однажды на моих глазах все 50 минут стади-холла с учебником и калькулятором Сэмми не справилась с примером 16-2х5. Она не была отстающей в медицинском смысле этого слова. Просто ей это было не нужно.

Я учила ее базовой математике и истории американских президентов, а она меня - курить траву и слушать 'The presidents of the United States of America'.

Был черноволосый Эрон, который раз в квартал на уроках демонстрировал новый пирсинг своего члена, сделанный в честь очередной любимой.

Худенькая незаметная Стейси жила в своем трепаном автомобиле - пьющие родители выгнали ее из дома. Она работала и ужинала в Макдональдсе, а мылась и завтракала в школе.

Однажды Стейси пропала на пару недель, вернулась еще худее, с еще более лихорадочными глазами, и перед уроком восторженно рассказала, что в город заехал новый наркотик с красивым названием crystal meth (за пару десятилетий до Брейкинг Бэд), и это гораздо круче вашего старомодного ЛСД и прочих младенческих радостей, которыми вы тут гоняете динозавриков на вечеринах.

- В этой жизни можно надеяться только на одно, - говорила Стейси. - Что ты не переживешь свое двадцатипятилетие.

Моя подруга, белозубая хоккеистка Эйми, наоборот, ненавидела алкоголь и наркотики, и всех, кто их потребляет. Травка не в счет, потому что травку, к моему любопытству, не считали наркотиком даже родители и учителя.

Старшую и любимую сестру Эйми вынули из петли, после того, как покончил с собой сестрин бойфренд. За несколько дней до этого в машину, где ехала вся его семья, лоб в лоб в'ехал пьяный обдолбанный грузовик. Погибли все, кроме трехлетней сестры. Когда через пару дней бойфренду позвонили из клиники и сказали, что сестра тоже не справилась, он добровольно ушел вслед за ними.

У веселой блондинки Ребекки была зависимость от кока-колы. Об этом официально знали учителя, и отпускали ее на уроках купить в автомате еще пару баночек.

Были два таких же, как я, школьника 'по обмену' - Ярно из Финляндии и Вал из Швейцарии, отличные парни, Вал весь год пророманил с красавицей-второгодницей Сэм, а финн потом стал известным в своей стране математиком.

Одного из нас поселили в семью, где папаша в детстве стал жертвой многолетнего хрестоматийного насилия из типичных американских сводок: родители держали их с кучей сестер и братьев в подвале, били и заставляли совокупляться - и папа, и мама.
Отличница Кристен, девственница из пасторской протестантской семьи - ее младший, больной редчайшим недугом брат однажды вполне однозначно намекнул мне, что кто-то из мужчин их неистово верующей семьи пристает к маленьким девочкам. Кристен очень сердилась на брата за то, что он вынес это из дома.

Вообще такой психоневрологической концентрации в одной геоточке солнечнозайчиковой хорошенькости, мирной и сытой стабильности и одновременно того, что называется непереводимым американским messed up - изломанности, трагедии, повседневной привычности самых тошнотных пунктов криминальной энциклопедии: педофилии, инцеста, подросткового материнства, суицидальности развлечений - я не встречала ни до ни после, хотя выросла в бандитском и наркоманском армянском гетто и повзрослела сквозь омово-птючевый Краснодар конца девяностых, с его велосипедными трипами на Казантип и унитазами бывшего ДК ЖД, забитыми шприцами после ежесубботнего рейва с ночными показами Альмодовара.

В школах моего 'историко-культурного' (как написано в Википедии) штата учителям было законодательно запрещено обсуждать с учениками гомосексуализм, эвтаназию и почему-то ядерное оружие.

Одноэтажная Америка еще посещала по воскресеньям свои свежебеленые протестантские храмики, но была уже смущена голливудом и телевидением, которые мягко, но жестко вводили в каждую громкую премьеру обязательную симпатичную лесбиянку, или ранимого гея, или хотя бы полдиалога о геях и лесбиянках, и отливали в граните правильные слова для называния этих меньшинств, отправляя в маргинальный утиль 'гомосека' и прочее неприятное.

Воскресная свежебеленая Америка - потомки мэйфлауэрских пуритан - не понимала пока, как к этому относиться. А раз не понимала, то запретила рассказывать детям.

Мои новые одноклассники были приветливы и любопытны:

- У вас другой алфавит? Как это? Разве бывают другие алфавиты?

- А у вас в России есть собаки?

- А телевизоры есть?

Самым приветливым был высокий, прыщавый и пухловатый парень, в черной рубашке и черных штанах, на класс младше, но на пару лет старше меня - Джон Маккью.

Он одним из первых подошел ко мне на парковке, где я выгружалась из желтенького автобуса, чувствуя себя маленьким Форрестом из заключительных кадров любимого фильма.

- Привет, ты откуда? Мне нравятся твои волосы.

Я не удивилась, потому что уже усвоила трогательный и отчетливо американский обычай говорить первому встречному: I love your shoes или I love your hair color - такой же эндемичный, как у нас попросить у первого встречного сигарету.

Увидев, что я разговариваю с Джоном, и дождавшись, пока разговор закончится, ко мне подошла незнакомая школьница.

- Я вижу, ты новенькая. Послушай, это Джон Маккью. С ним никто не общается. И ты не должна. Иначе и с тобой никто не будет общаться.

- Почему?

- Потому что он изгой. Нельзя общаться с изгоем, потому что тогда ты сама станешь изгоем. Разве это непонятно?

- Почему он изгой?

- Он все время ходит в черном. Каждый день в одном и том же.

- Только поэтому?

- Нет, не только. Хотя это главное. Но еще в прошлом году Сюзан Новински всем рассказала, что он ее чуть не изнасиловал у себя в машине, когда подвозил домой.

- А почему его не посадили?

- Да фиг его знает.

- И где теперь эта Сьюзан?

- Вон, у локеров, которая громко смеется.

После уроков, когда я спешила не пропустить свой желтый автобус, Джон подошел ко мне снова.

- Тебя подвезти?

- Почему нет, - ответила я.

После того, как в моих краснодарских восьмидесятых у нас на диване умирал от передоза черняшки сосед дядя Хачик, прямо под звуки обысков из соседней халупы - сонные американские одноклассники, каждый день меняющие футболки, - даже с вероятным, хотя сомнительным, неудавшимся изнасилованием в анамнезе - мне казались не опаснее колорадских жуков в дедушкином огороде.

Всю дорогу мы с Джоном Маккью проболтали. Оказалось, мы читаем похожие, хотя разные книжки и слушаем похожую, хотя разную, музыку, и от этой похожести, хотя разности, было еще интереснее. Джон поставил мне Nine Inch Nails, я ему - My Dying Bride.

Джон пригласил меня на свидание, я отказалась, честно сказав, что дома, в России, меня ждет бойфренд. Джон спросил, можем ли мы тогда просто дружить, я сказала - конечно.

К порогу моего оленьего дома мы, как бывает только в юности, уже стали лучшими друзьями форева.

На следующий день мы с Джоном весело щебетали в школьной столовой.

Тут надо добавить, что есть такое американская школьная столовая. Это жестокий и скорый на приговор зал суда, где ты, новенький, дрожащими пальцами водружая себе на поднос кусок толстой пиццы, ждешь, позовут ли тебя за 'популярный' стол, где гогочут напичканные медовой индейкой популярные детки, и модный Эрон, разжевав в разноцветную кашу свой завтрак, вываливает изо рта язык с плотным месивом этой каши, и стол трясется от хохота, оценив эту классическую американскую школьную шутку; если туда тебя не позвали, то позовут ли тебя за любой другой столик, позовет ли тебя хоть один человек пообедать с ним рядом. Потому что иначе ты будешь обедать один. А большего унижения, чем обедать одному в американской школьной столовой, под исполненные веселого презрения взгляды твоих одноклассников, не существует.

Я отошла за подносом, и ко мне подлетела моя подруга, добрая Эйми.

- Ты что делаешь?! - зашипела она на меня. - С ума сошла разговаривать с Маккью! Хочешь за столики для изгоев?

Я быстро бросила взгляд в дальний от окна, тоскливый угол столовой, где сидели за одинокими столиками те, кого никто не позвал обедать - Джон был не единственным в школе изгоем.

Жалкие, над своей жалкой пиццей, с жалким своим утешением когда-нибудь повторить Колумбину.

И я ушла вместе с Эйми за ее популярный столик, оставив Джона наедине со своим подносом в этой ненавидящей его очереди.

И весь год больше в школе к нему не подходила.

Вместо этого вечерами, когда я не моталась по округе с популярными детками, мы с Джоном болтали по телефону под справедливое ворчание моих, в целом, милых родителей:

- Мэгги, ты опять линию заняла на три часа?

Иногда, темными вечерами, мы ездили с ним в дальний кинотеатр или просто кататься, никем не замеченные, в его машине, и он, уважая мое решение хранить верность заокеанскому бойфренду, ни разу не попытался меня даже поцеловать.

А в школе я с ним не здоровалась. Проходя мимо, Джон, со снисходительным пониманием улыбался моей слабости и моему страху.

Он умный был парень, Джон Маккью.

В конце года он сделал отчаянную попытку пригласить меня хотя бы на пром - американский аналог нашего выпускного, только гораздо более регламентированный неписаными, но железобетонными правилами: прийти на пром можно только если у тебя есть пара; кавалер должен быть в смокинге, девушка - в вечернем платье и 'корсаже' - нацепленном на предплечье цветке, который ей обязательно должен вручить кавалер, когда приедет ее забирать.

Пром - это время сладкой надежды для всех закутков по аренде ношеных смокингов и цветочных лавок страны.

Понятно, что никакой пары у Джона не было.

Но и на пром я с ним не пошла, а пошла с каким-то вечно обдолбанным красивым взрослым ямайцем, которого видела второй и последний раз в жизни. Ямаец заехал за мной полупьяным и не подарил мне корсаж - даже не знаю, с чем сравнить ту неловкость, которую я испытала, когда корсаж мне купил папаша, бросив испепеляющий взгляд на моего кавалера.

Пока мы с ямайцем плясали на проме под неизбывную YMCA, Джон заехал ко мне домой и оставил перед редко использующейся задней дверью банальный, но трогательный букет красных роз, которые были ему совершенно не по карману.

Оставил его перед задней, а не перед главной дверью. Вдруг я не хочу, чтобы букет увидели родители или вхожие в дом друзья.

Это было последней каплей. Стыд разметал мои девичьи ночи в бессонные клочья. В голове, отвыкшей от русских песен, вдруг заела незабвенная майковская 'Ты дрянь'.

Через неделю должна была состояться моя прощальная вечеринка. Туда придут Вал и Ярно, и Эйми, и Сэм, и Эрон с проколотым членом и все, с кем я провела этот, похожий на модный в то время фильм 'Детки', американский год.

И я предложила Джону тоже прийти.

- Ты уверена? - спросил он меня.

- Да, мне все равно. Я же уезжаю. А в русской школе у нас нет столиков для изгоев. Как, впрочем, и пиццы, - не без гордости ответила я.

Одноэтажная Америка к тому времени уже успела вызвать у меня атопический дерматит.

Джон на мою вечеринку милосердно опоздал. Собственно, как он пришел - так она и закончилась. Одноклассники не оценили, когда я взяла микрофон караоке и на всю веранду об'явила:

- А это мой друг, Джон Маккью. Я весь год с ним дружила, просто боялась сказать.

Популярные детки быстро ретировались, и никого из них я с тех пор ни разу не видела.

Впрочем, в моих мыслях, слегка размытых бадвайзером из металлической банки и всем, что в Америке не считалось наркотиками, уже стоял в аэропорту в своей тусклой замшевой секонд-хэндовской куртке с мною связанными фенечками на запястье мой долговязый первый бойфренд, и мама жарила в кляре огромного сома, выловленного отцом из моей пахнущей тиной Кубани.

И тут, прощаясь, Джон произнес:

- Я все узнал про твою визу. Твоя виза не позволяет тебе остаться в Америке даже до конца лета. Но я знаю, как это исправить. Выходи за меня замуж! Фиктивно, я ничего не прошу, просто выходи, чтобы остаться!

От неожиданности металлический бад пошел у меня ноздрями.

- А кто тебе сказал, Джон Маккью, что я хочу здесь остаться? Я совершенно не хочу здесь остаться и страшно счастлива, что уезжаю.

И тут Джон - американский изгой, но все-таки американец - в первый раз жизни меня не понял.

Разве может кто-то не хотеть остаться в Америке?

Недоуменно пожав плечами, Джон вручил мне маленького выточенного из кварца слоника.

- Потому что слоны никогда не забывают.

Слоника я потеряла потом в многочисленных переездах. Но ничего не забыла, Джон. Где бы ты ни был, прими мое запоздалое sorry.

Вода в синем, под кружевными тучками озере Ньюфаунд так и осталась питьевой даже после того, как следующим летом в него упал прогулочный вертолет с пассажирами, но с каким облегчением я уехала из хорошенького и улыбчивого, как свежебеленая протестантская церковь, Бристоля в свой пропахший ни разу не мывшимся мусоропроводом спальный район в Краснодаре, куда мы к тому времени переехали из наркоманского гетто.

Я полюбила Америку. И до сих пор люблю блистательную фантасмагорию ее географии: от заснеженных маяков, китов и диких шиповников Мэна, томных сосновых озер и багровых октябрьских холмов Новой Англии до колониальных мостиков маргарет митчелловской Саванны и тропических джунглей пригородных флоридских дорог, кишащих реальными крокодилами, песчаные пляжи Кейп-Кода, где уживаются чопорные газоны респектабельного Мартас Вин'ярда с разбитными ЛГБТ-шными карнавалами Провинстауна, совсем европейские пристаньки Аннаполиса и Александрии, потный Нью-Йорк; разрывающую нутро, бессмертную американскую музыку, искупившую это бессмертие сотнями преждевременных жертв от Моррисона до того же Кобейна; тысячи ее неподражаемых забегаловок, где растрепанный шеф, он же менеджер, он же владелец, он же муж единственной официантки, ‪с пяти утра‬ до полуночи штампует свои незабвенные ребрышки барбекю, чаудеры и крабкейки; юмор и драму ее кинематографа; честность, живость и стройность ее литературы: фолкнеровы инверсии, сэлинджеровы рефлексии, пустынного человека Стивена Крейна и супермаркетные лабиринты Алена Гинзберга, африканский надрыв Элис Уокер и семейные страсти Джоди Пиколт, и над всеми разлитое сладкозвучное причитание Эдгара По; и, безусловно, я полюбила лучших ее людей
- добрых, умных, самоуверенных и бесстрашных, таких, как мой друг Джон Маккью.

Но даже если бы я так кровоточиво не скучала по Родине, если бы я не захлебывалась ночными соплями тоски по родной речи, по кухонным посиделкам с разговорами о чем-то, всем одинаково ясном и интересном, по ощущению принадлежности себя и всех окружающих к одному историческому и культурному и почти даже биологическому виду, даже если бы я не оказалась, к собственному удивлению, такой пропащей, как теперь бы сказали, ватницей, я не смогла бы жить в этом берджессово-кубриковском кошмаре, где с каждым годом скуднее иммунитет к массовой истерии, к вирусу диктатуры толпы, к страсти всем стадом до смерти побивать камнями первого, на кого покажут даже не вожаки, а просто любой другой из этого стада.

И, да, это вовсе не так безобидно, как колорадские жуки в дедушкином огороде.

Америка - она такая. Великая, нестерпимо красивая, прекраснодушная и жестокая, незрячая и ведомая, честная и лицемерная - чаще всего безотчетно; упрямая в своих заблуждениях, фашистски самовлюбленная и не сознающая этого, щедрая, принципиальная, любопытная и невежественная, деятельно помогающая обездоленным, по-протестантски неистово работящая, гостеприимная, одноэтажно наивная и голливудно циничная.

Надо это просто понимать. И стараться не стать такими же.

(no subject)

Были в горах, в Гумарии, в гостях у дяди Смбата, которому стукнуло 91.

Залитый бетоном двор на горе, под навесом гнездятся ласточки, а вниз по склону - оливковый сад, за ним - апельсиновый, мандарины, кумкваты, киви, развалившийся на тяжелых ветках пухлый лиловый инжир.

- Еще эвкалиптовую рощу хочу посадить. Из Ленинграда отдыхающие приезжали, сказали, там эвкалипт в букеты укладывают. Вот им буду продавать.

Дядь Смбат снимает с листа американскую гусеницу.

- В этом сезоне всю мушмулу поела. Даже мимозу поела. Одно слово - американская.

На уличной кухне теть Мануш закручивает туршу - местную желтую молодую фасоль в стручках.

- Это на зиму. Зимой что тут растет? Только хурма, фейхоа, барбарис, мандарины, лимоны. Кушать зимой нечего. Поэтому мы зимой туршу едим, баклажан соленый, горный лопух тоже солим - пугр называется, знаешь?

Прохладный дом у дяди Смбата вручную обит пробковым дубом. В углу - огромный очаг с тандыром и низким мангалом. На стене многострунная кямянча, дедовские дырявые сковородки и веретено.

- Мой дед приехал сюда из Турции, в 1886-м году. Четыре года ему было. Вот с тех пор мы тут живем. Мандарины выращиваем.

Во дворе, под гнездами ласточек висят выцветшие портреты Андраник-паши, маршала Баграмяна, Микояна, Жукова и Путина.

- Жуков из-за Победы?

- Жуков, потому что он этот рак вычистил.

- Какой рак?

- Сталина, Берию. Это же рак был. Гадюки. Я тебе так скажу - собаке собачья смерть. Эти собаки друг друга и загрызли, мокрое место оставили.

Теть Мануш отказывается фотографироваться с дядь Смбатом.

- 60 лет с ним прожила, еще фотографироваться буду? - говорит теть Мануш и кокетливо поправляет поля своей модной шляпы.

Дядь Смбат взглядом показывает невестке сварить гостям кофе. Внимательно вглядывается мне в лицо.

- Не ты журналистка, которая по телевизору?

- Я, да.

- Ты Путина видела, лично с ним присутствовала?

- Ну, да, присутствовала. Можно и так сказать.

Задумался.

- Тогда привет ему передай. Еще скажи, у нас тут есть такая земля в Сочи - мандарины растут даже лучше, чем у них там!

- У них там - это где?

- У них там, в Батуми. Пусть здесь мандарины у нас сажают. Так Путину передай.

Опять задумался.

- Видишь, я только о мандаринах думаю. Даже не о чем с Путиным больше поговорить. Совсем однобокий я стал человек.

Дядь Смбат долго разглядывает свои узловатые пальцы.

На стол выносят свои, с огорода, маринованные оливки. По пробковой двери ползет длинный сухой богомол. Пахнет свежесорванной кинзой и крепким восточным кофе.

С бетонной террасы видны спокойные горы, с застрявшим в кронах каштанов белесым облаком. По камням у самшитов тарабанит светлая речка, на которой заканчивается Россия.

Из абхазских сел за рекой тянется сизая струйка шашлычного дыма.

Потом меня спрашивают, почему я хочу все бросить и уехать жить в Адлер.

А где я еще должна жить?

(no subject)

Борис, иди к нам! Специально для тебя откроем какое-нибудь авторское шоу. 'В мире животных', например. У нас тебя и причешут, и окрошки плеснут холодненькой. В Лондоне вон как сейчас небезопасно по улицам гулять.

То ли дело Ростов-на-Дону.

(no subject)

С утра отправили братьев на лодке за ставридой и мидиями, сами загораем в нашем адлерском дворике посреди разросшейся лаванды, пьем холодный чай из своей огородной мяты и поем по очереди то армянские, то казачьи песни.

Россия у каждого своя.

С праздником, сограждане!


(no subject)

Пишут мне из Ясенево: «Хожу с чемоданом агента. Надеюсь, день продержусь».
Это наши курьеры начали развозить подарки к Новому году. В этом году мы дарим дипломат иноагента. Внутри кремлеботы и прочие ништяки.




В прошлом году мы дарили вот такие контейнеры с русским допингом. Внутри был МЕДоний, варенья и травяные сборы.





В позапрошлом дарили ватники. Кто угадает, что мы дарили в 13-м?

Спас

Это, наверное, самое откровенное, что я написала за все время.

СПАС

     Ох, напрасно Андрей Иванович заставил писать про страхи. Не посмеемся же совершенно. Ну, будем считать, что предупредила.
     У меня столько страхов, что скучно даже об этом думать: и летать боюсь, и детей заводить, и оставить маму ночью одну…
     Поэтому я расскажу о том, чего НЕ боюсь.
     Уже очень давно я не боюсь главного. Крыс.
     Крыса – это, наверное, первое, что я помню в своей жизни. Мне тогда был, может быть, год, и мы с мамой вернулись откуда-то, вошли в дом, и вдруг из-под шкафа под самый диван рванула огромная, с половину тогдашней меня черная крыса.
     С тех пор крыс я видела часто и панически их боялась. Мы с сестрой все раннее детство спали, подоткнув со всех углов концы одеяла, чтоб закрыть руки и ноги и насколько можно лицо. Я до сих пор, когда сплю, по привычке прячу лицо.
И ведь это не фобия была у нас в детстве с сестрой. Это была разумная предосторожность. Соседа нашего ночью именно так цапнула крыса. Ему делали сорок уколов в живот.
     Были еще некстати подслушанные разговоры о том, как у других соседей в нашем квартале ребенка прямо в коляске…
     В общем, крыс я боялась так, как только можно чего-то бояться.
     Пока однажды у нас не украли отцовские деньги, и я не открыла сарай.
     Это был сногсшибательный май. Впрочем, как любой другой май в моем городе.
- Зинаида, трам-тарарам! – кричал мой отец на весь двор, то влетая, то вылетая из нашей хибары. – Или ты сейчас вспомнишь, куда ты дела деньги, или я убью тебя, себя и разнесу тут всю улицу к тараканам собачьим!

Collapse )

Ленка, Саша, Ирка и Люсечка

Перед длинными выходными хочу поделиться моей колонкой из последнего "Русского пионера" - про дружбу. На этот раз не только текст, но и видео)




ЛЕНКА, САША, ИРКА И ЛЮСЕЧКА

            Сложно дружить с кем-то, кого ты не знал маленьким и невинным.  Когда вырастаешь, как-то больше не доверяешь никому до конца. Боязно.
           Даже Путин, говорят, по-настоящему дружит только с одноклассниками. Как вы себе представляете, чтобы Путин сейчас всерьез подружился с каким-нибудь новым знакомым?  С Обамой, например.  И говорил бы ему за рюмочкой вечером:
- Не знаю, что делать, Бараша. Влюбился, как пацаненок.  Дышать без нее не могу. Но и жену ведь жалко, она же хорошая у меня, ты ведь знаешь.
            А Обама ему отвечал бы:
- Не руби с плеча, Вов. Подожди годик, посмотришь, серьезно все или так. Но ты знаешь, брат, что бы ты ни решил, я всегда на твоей стороне.
            Не сказал бы такого Путин Обаме. Они бы столько не выпили. ТАК дружить можно только с детства. И у нас, у девочек, то же самое. Только женщине, которая помогала тебе запихивать вату в твой первый бюстгальтер, можно как на духу рассказать, что ты изменила мужу.
            В общем, подружки у меня такие – двадцатилетней выдержки.  К примеру, с Люсечкой мы познакомились на первом звонке. В советском 87-м ей доверили звонить в этот долбаный колокольчик – знаете, когда девочка в бантах болтает белыми гольфами, сидя на плечах у прыщавого фрика. Колокольчик именно долбаный, потому что все утро считалось, что звонить в него буду я. Но в последний момент кто-то заметил, что Люсечка – стерва! – ростом еще меньше меня, а банты у нее еще больше. 
            Как же я ненавидела Люсю лет до четырнадцати! Что самое обидное – к этому возрасту она-то стала нормального роста, а я так и осталась самой маленькой на километры вокруг. В этом месте можно добавить самоиронии про комплекс Наполеона, но что-то лень.
            В общем, я ненавидела Люсечку, пока классе в восьмом в крайне сомнительных обстоятельствах мы с ней не отведали из горла портвейна «Анапа» на детской площадке в сквере за школой. И поняли вдруг, что мы одной крови и дружить нам теперь навсегда.Collapse )
 

Цаватанэм

 Давно не делилась с вами моими кулинарными колонками. Цаватанэм. Наслаждайтесь!

ЦАВАТАНЭМ

Что можно сказать в защиту хаша? Ничего. Это блюдо жирное, тяжелое и калорийное. И очень мужское. Одна не очень красивая легенда гласит, что хаш не переносит три вещи. Во-первых, коньяк, потому что только водка, честная и беспощадная, как джигит, идущий в атаку, сочетается с хашем — блюдом, не терпящим компромиссов. Во-вторых, хаш не любит тосты, потому что пока джигит скажет все, что он имеет сказать про свою Родину, своих родителей, своих друзей, их родителей и родителей их родителей, хаш остынет к такой-то бабушке. И, наконец, хаш не переваривает женщин. Потому что от женщины не должно нести чесноком. На случай, если джигиту после хаша и водки приспичит немедленно продолжать свой род.

У нас с хашем это взаимно — я тоже его не перевариваю.

Никогда в жизни я его не ела и не буду есть. В детстве меня пытались откармливать хашем, чтобы я перестала наконец раз в год ломать руки. Считается, что хаш укрепляет кости. Меня это не удивляет: у людей, способных есть это, крепким должно быть все — и кости, и пищевод, и желудок. А нервная система так вообще должна быть титановой. Collapse )