Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

(no subject)

Громов, Лесин, Дюмин, идиопатическая крапивница и ресторан 'Скандинавия'.

Ловите вторую главу из книги про РТ и не только




«Жертвенный  агнец…»

Цветки ядовитых магнолий развалились на лаковых ветках, как роскошные голые белые женщины. Кусты рододендронов пахли закатами и домашним вином дяди Вачика. Седьмой час мы переминались с каблука на каблук под ласковым зноем Бочарки, ожидая, что нас позовут освещать важное международное мероприятие.

Гаджеты с их спасительными стрелялками и инстаграмами были еще за горами, и от скуки мы старомодно читали.

Я забилась в мимозную тень на бетонной лестнице с американской книжкой «История США для тупых», заставляя себя ее разжевать, чтобы не забыть доставшиеся ученическим пОтом английский язык и историю.

Проходивший мимо смуглый и молодой сотрудник Федеральной Службы Охраны великодушно не заметил, что я сижу, где не положено.

- Что читаете, Маргарита? – вежливо осведомился  он.

- Американскую  историю, Алексей.

- Интересная?

- Очень, - ответила  я. - Жалко, короткая.

- На английском?

- Так точно.

Алексей Дюмин слегка кивнул головой – мол, ответ принят – и я не могла понять, что выражает его карий взгляд исподлобья, железобетонный, как эта лестница: уважение или желание поручить бойцам еще раз внимательно перепроверить мои документы.

Подошел пресс-секретарь президента. Дюмин и его окинул тяжеловесным взглядом будущего Героя России.

- Ты откуда, Леша, такой загорелый? – спросил Громов.

- Да загорал  тут в горах недалеко.

- Долго загорал? – спросил Громов, понимающе усмехнувшись.

- За неделю  справились.

- Чечня? – бестактно  уточнила я.

Дюмин промолчал – настолько вежливо, насколько вежливые люди могут  позволить себе промолчать в ответ на вопрос, заданный женщиной.

- На английском читаешь? – хмыкнул Громов, заметив мою  книжку. – Ну-ну. Американскую историю?

- Для тупых, - ответила  я.

Громов засмеялся. Подумал, что я шучу.

- Кондолиза на днях  прилетает. Очень жесткая баба. И  сильная, - Алексей Алексеевич дал  мне повод вскочить на своего  любимого ишака – поразглагольствовать  об особенностях американской  политики.

Поскольку в те времена я была единственным на километры вокруг человеком, кто прожил в Америке год (об этом попозже), могла приблизительно объяснить, чем демократы отличаются от республиканцев, и знала, что такое герундий, сама себя я считала экспертом по США, и окружающие тоже, кажется, так считали.

- Видите ли, Алексей Алексеевич, - завела я медленную пластинку, пряча постылую книжку в модную  краснодарскую сумочку. – Ключ  к пониманию Америки – в  протестантской этике. Протестантизм  американского типа делает человека  одновременно и на зависть  могучим, и безотчетно жестоким. Правильный протестант должен  много работать, стремиться к  успеху – собственному, своей  ближней семьи и своей автомойки  – не отвлекаться на дорогое  русскому сердцу тихое созерцание, мучительное осмысление, на внутренние  диалоги, попытки услышать вселенную, на бесплодные, с точки зрения  протестанта, рефлексии и сомнения. Нам, людям меланхоличных и созерцательных  ценностей, не понять, что протестант  не может жалеть слабаков, даже  если сам вдруг оказался слабак.

Утомительными вечерами, когда мы прятались от солнцепека под раскидистой мушмулой, я любила так разводить тары-бары, как сказал бы мой папа, в ожидании, пока Громов кивнет, что пора готовиться к съемке. 

Ни о каком Russia Today, ни об идее его создания, ни, тем более, об интригах вокруг назначения главного редактора, я ни разу не слышала и не догадывалась.

Пуловский репортер проводит жизнь в самолетах, гостиницах и автобусах чужих городов, к кремлевским инсайдам не допущен, и времени выяснять, о чем шепчутся на далекой Родине, у него нет.

Был один август, когда только в Малайзию мы слетали трижды, а это сутки в один конец, с пересадками. Авиакомпания Emirates тогда только пустила рейсы в Россию и, догадавшись по упакованным телекамерам, что мы журналисты, нас пригласили бесплатно пересесть в пустой первый класс – с его серебряными супницами и огромными креслами, раскладывающимися почти в настоящую кровать.

В перерыве между этими Малайзиями мы еще слетали в Германию и во Францию. Где-то в одной из них Громов собрал нас в гостинице и объявил, что Путин сейчас придет выпить с нами по кружке пива.

Путин вышел к нам, посмотрел утомленно и вымолвил:

- Верите, я не сразу  могу вспомнить, в какой я сейчас  вообще стране.

О том, что за пределами пула есть еще какая-то жизнь, интриги и подковерные планы, нам было некогда знать.

Поэтому финал той очередной необязательной болтовни у бетонной лестницы меня озадачил. 

Сбивая бочарскую пыль с пробковых босоножек, я продолжала вещать:

- Не случайно только  один президент США не был  протестантом.

- Может, ты даже знаешь, какой? – прищурился Громов.

- Кеннеди, разумеется. И все  мы помним, чем это кончилось.

Громов вдруг посмотрел на меня странным, каким-то жалостным взглядом и произнес:

- Ну все, твоя судьба  решена.

Многозначительно так произнес. А я постеснялась переспросить, что он имеет в виду.

Прошел месяц. В коридоре администрации президента было непривычно шумно. Мы ждали очередную съемку. Пул с хохотом склонился над фотографией, от которой у меня временно пересохло во рту.

Кто-то из операторов притащил распечатанные фотки из командировок за последний год. И вот на одной из них красовались двое: мой коллега, Женя Рожков, и, собственно, я.

Сняты мы были спящими на одной кровати. Под красивыми пледами с бокалами недопитого шампанского на каких-то оригинальных пластмассовых прикроватных столиках.

Пул, хохоча, вопросительно смотрел на меня, ожидая пояснений, как я могла оказаться в одной постели с Рожковым.

Я тоже не понимала, как я могла там оказаться. Однако фотография была налицо.

Оператор, притащивший фотки, выдержав паузу, смилостивился:

- Это самолет, идиоты. На  столики посмотрите. 

Ну, конечно! Это тот самый треклятый первый класс Emirates, рейс в Малайзию, куда мы летели с Рожковым в соседних креслах! Раскладывающихся, как кровать.

Наш хохот прервал усатый сотрудник пресс-службы, строгий и правильный, как все бывшие МИД-овские.

- Марго, тебя Громов ждет  у себя в кабинете. Прямо сейчас.

- А где у него кабинет?

- Ты что, никогда не  была у него в кабинете?

- Нет.

- В четырнадцатом корпусе.

- А где четырнадцатый  корпус?

- Ты что, никогда не  была в четырнадцатом корпусе???

- Нет.

- Странно. Очень странно, - сказал усатый сотрудник. – Короче, он тебя ждет.

- Так у меня же съемка.

- Ничего, без тебя снимут.

В кабинете у Громова сидели собственно Громов и Лесин, как всегда жизнерадостно загорелый – Царство ему Небесное…

Громова, работая в пуле, я видела каждый день, а вот Лесина – второй или третий раз в жизни. Первый был очень давно, в 99-м, когда я училась в «Школе Познера», и нам, студентам, устроили встречу со всемогущим министром печати, готовившимся раздавить, как мы тогда думали, честное и независимое гусинское НТВ.

В те времена я, девятнадцатилетняя, очень жалела НТВ – в своем родном Краснодаре ходила потом на митинги в их защиту, и мне любопытно было посмотреть на загорелого душегуба.

На той встрече смелая и независимая екатеринбуржская журналистка Аня Титова бросила Лесину прямо в лицо презрительное:

- Вы не сработаетесь  с Путиным, потому что вы несистемный  человек. Но вам это и не  нужно. Вы и так достаточно  заработали.

Не прошло и года, как Аня Титова (замечательная, кстати, девушка, сейчас мать троих детей) стала вести вечерние новости на государственном ВГТРК, а Лесин вполне сработался с Путиным и проработал с ним вплоть до самого Медведева.

В кабинете Громов посмотрел на меня ласково, как бы подбадривая, и опять с какой-то непонятной жалостью. Лесин поглядывал с неприязнью, которую не пытался скрывать.

- Тут смотри какое дело, - начал Громов. - В России запускается  новый телеканал.

Информационный. Круглосуточный. На английском языке. И нам нужно завтра представить Путину кандидатуру главреда. И у нас есть только одна кандидатура. Это ты.

Я поперхнулась слюной.

– А вы знаете, сколько мне лет?

- Сколько? – в ужасе  спросил Лесин.

- Двадцать пять. Только  что исполнилось.

- Да? А я думал, двадцать  четыре, - успокоил Лесина Громов, который уже, конечно, забыл, как  сам же организовал знаменитый  букет на мое двадцатипятилетие. Ведь тогда этот букет еще не стал знаменитым.

- А что это за телеканал? – робко спросила я. – Где  он, кто там работает?

- Его не существует. И  никто там не работает. Вот  ты и должна все это сделать. Сейчас май. Запуститься надо  в сентябре. У тебя целое лето  впереди! – радостно объявил Громов.

Я сразу вспомнила отеческий взгляд своего учителя и начальника Олега Борисовича Добродеева, председателя ВГТРК. Это он привез меня в Москву, это он научил меня телевидению, это он сейчас ждет в эфире мой веселый и умный сюжет, а я даже на съемку не пошла!

- А Добродеев в курсе  этого предложения? – спросила  я.

Лесин открыл было рот, но Громов опередил его, он явно ждал этот вопрос.

- В курсе.  И всецело поддерживает, - отрезал Громов.

Лесин яростно хмыкнул:

- То есть ты и с  ним уже успел договориться.

Громов тогда пытался бросить курить и перешел с красного на супер-легкое мальборо.

- Можно? – спросила я  пересохшим горлом, потянувшись  за громовскими сигаретами. – У меня есть шанс отказаться?

- Конечно! – Лесин стремительно  поддержал эту идею.

- Сигарету можно. Отказаться  нельзя, - отрезал Громов.

- Но почему я? Я понятия  не имею, как строить телеканалы.

- Ты по-английски говоришь? Говоришь. В телевидении понимаешь? Понимаешь. В советской пропаганде  не работала? Не работала, - продолжал  Громов, размеренно  выдыхая дым. - И воровать не будешь. А главное, если ничего не получится – не побежишь истерить в американское посольство.

- Этих эксклюзивных качеств, конечно, вполне достаточно, чтобы  запустить телеканал, – язвительно  произнес Лесин.

- Можно подумать, твой  Парфенов лучше справится, – ответил  Громов и закурил шестую супер-легкую мальборо.

- Необязательно Парфенов. Много есть достойных людей. Которые  закончили школу раньше, чем две  недели назад.

Громов длинно и раздраженно затянулся.

- Скажи, Миша, а знаешь  ли ты, кто из американских  президентов был католиком?

- Католиком? Не знаю и  знать не желаю.

- А она знает, - с удовольствием  ответил Громов.

Шоколадный загар Лесина побагровел свекольными полосами. Они не сулили мне ничего замечательного.

Я вышла из кабинета, чувствуя смятение, ошеломление, изначальный испуг неуверенного предвкушения, осознание стремительно завершившейся юности, легкий мышечный паралич и бесповоротность – все то, что, должно быть, чувствуют раки, когда первый раз сбрасывают свой панцирь.

В коридоре встретила Наташу Тимакову – тогда она работала начальником пресс-службы.

- Ну, что тебе предложили?

- Возглавить англоязычный  телеканал.

- И что ты?

- Надеюсь, ты мне сейчас  скажешь, что это розыгрыш.

- Жертвенный агнец… - сочувствующе  произнесла Тимакова.

- Почему?

- Не пожалели тебя. Потом  поймешь, - честно предупредила меня  Тимакова, за что я ей до  сих пор благодарна.

На Яме, в родной прокуренной корреспондентской, все так же стояли серые парты-столики, на них фотографии жен, детей и военкорских подвигов. На стене болтался вывешенный Андрюхой Медведевым плакат с Бушем верхом на ракете и подписью «Вы все еще не верите в демократию? Тогда мы летим к вам!»

За дальней партой молодой обозреватель Костя Семин яростно объяснял

глупой стажерке, почему Израиль неправ.

У единственного монтажного бетакама, за которым мы просматривали привезенные со съемок кассеты, стоял густой репортерский гогот.

Паша Зарубин, начинающий репортер, привез из одной не очень далекой страны видео, как он берет интервью у молодого солдатика этой страны. Разговор был примерно такой:

- Скажи, солдатик, российские  военные обучают вас?

- Да-да, обучают!

- Хорошо обучают?

- Да-да, очень хорошо обучают!

- А что они делают? Чему  конкретно вас учат?

- Да-да, конкретно учат!

А репортеру-то надо внятное хотя бы одно предложение выманить из солдатика, иначе сюжет не смонтировать. И он вымучивает:

- Ну, скажи, что именно  они говорят?

- Именно говорят!

- Ну, вот тебе лично  вчера что говорил твой сержант?

Солдатик задумывается. И произносит великое:

- Сержант говорит: «Не  проеби автомат, уебище!»

Поговорка «не проеби автомат, уебище» надолго сменила в корреспондентской

лобковское «разрывы надо заслужить».

Позвонил приятель, Алим  Юсупов, один из лучших новостников, знакомый со многими из тех, с кем журналисту всегда хочется быть знакомым.

- Не соглашайся, - говорит, - на эту работу. Это подстава.

- В смысле, подстава?

- Не будет никакого  телеканала. Бабки распилят, а на  тебя все повесят. Ты сама-то  хоть веришь, что в России через  три месяца запустится круглосуточный  новостной телеканал на английском  языке? У нас их и на русском-то  нет.

Минута душевной тревоги тянулась уже к полуночи, и я поехала домой.

В нашей съемной двушке на Яблочкова, где мы жили вдвоем с мамой и  приезжавшей из Краснодара сестрой, мама встретила меня хашламой и вымытым полом, с которого она, наконец, закончила отдирать истлевший и завонявшийся хозяйский ковролин.

Я ничего не сказала ей, чтоб не расстраивать.  В ту ночь я, разумеется, не спала.

Утром на своем сером фольксвагене, недавно подаренном мне тогдашним бойфрендом, поехала завтракать с другом, который давно работал с иностранными телеканалами и должен был, как я надеялась, хоть что-то про них понимать.

На светофоре мне посигналил какой-то мужик – открой, мол, окно. Я открыла – подумала, мало ли что, багажник, там, не закрыт, шина спустила. И еще повернулась в его сторону, чтобы лучше расслышать.

И ровно в этот момент мужик смачно и с удовольствием плюнул мне прямо в лицо.

Я не знаю, что это было. Не могу исключать, что я его где-то подрезала, сама того не заметив. Ну, или просто псих.

И вот такая оплеванная, не спавшая и в растрепанных чувствах еду я в ресторан «Скандинавия».

Ресторан «Скандинавия» 20 лет был главным выпасом и водопоем столичных экспатов. Летними ланчами и вечерами под березками на шумливой веранде подавали литровый мохито в запотевшем стекле, маринованного лосося, шведские фрикадельки и знаменитый pelle jansson – распластанный лист сырой говядины со сметаной, сырым желтком и икрой уклейки. Под окнами старомосковских квартир галдели все диалекты английского языка и было не протолкнуться от понаехавших из несоветских стран. Даже официантки здесь не всегда говорили по-русски. Все сплетни и новости столичной экспатской тусовки можно было услышать, проводя вечера на этой веранде.

Для меня «Скандинавия» была трепетным местом потому еще, что это был первый в моей жизни московский ресторан, меня туда пригласил первый в моей жизни московский ухажер (я жила тогда в Краснодаре и в Москве бывала наездами), ели мы тот самый поразивший мое воображение pelle jansson, и я твердо решила, что когда-нибудь завоюю Москву и буду сама угощать в таких восхитительных ресторанах, кого посчитаю нужным.

Пару лет назад «Скандинавия» закрылась, о чем российская и нероссийская пресса опубликовала подробные некрологи, к которым я безусловно присоединяюсь.

В то утро я умылась в туалете «Скандинавии» - с неудобными раздвижными дверями – утерлась и села за столик, в прямом смысле слова, в оплеванном настроении. В подробностях рассказала другу, какое мне сделали дикое предложение.

- С одной стороны, это, конечно, бред. Никто не может  построить телеканал за три  месяца, а я – и за три  года. С другой стороны, отказаться  нельзя. С третьей стороны, у меня  никакого опыта, я опозорюсь на  весь белый свет. С четвертой  – мне двадцать пять, и я  имею пока что полное право позориться. Зато многому научусь. А когда не получится, вернусь на ВГТРК уже совсем с другим опытом – Олег Борисыч, отец родной, не откажется, я надеюсь, взять меня обратно.

Друг мой слушал меня внимательно и вдруг начал меняться в лице.

- А ты в зеркало на  себя давно смотрела? – перебил  меня друг.

- В смысле? Я же не  в фотомодели иду работать, - обиделась  я.

- В зеркало, говорю, посмотри! Быстро!

Я вынула пудреницу и увидела, что мое лицо прямо на глазах покрывается огромными ярко-вишневыми волдырями. Которые быстро пухнут, пока вся кожа не превращается в один сплошной багровый фурункул.

За несколько минут такими же волдырями покрылись руки, ноги и вообще все мое тело с головы и до босоножек.

- Быстро в больницу! –  скомандовал друг.

Испугалась я не особенно. Зато испугались гаишники, которые хотели меня остановить, но разглядев, замахали яростно палкой – мол, проезжай.

Персонал в отделении дерматологии шарахался от меня в коридоре.  Доктор даже сняла очки.

- Теперь понимаю, чего  медсестры все разбежались. А  можно вас сфоткать для нашей картотеки чудовищных случаев?

Я сама не очень-то испугалась не потому, что такая смелая, а потому что со мной такое уже случалось. После Беслана, где я работала репортером. Врачи тогда объяснили, что мой организм так реагирует на нестерпимый стресс.

Только тогда, увидев свои малиновые волдыри, я поняла, как мне, на самом деле, страшно становиться главредом Russia Today.

И что именно поэтому я, конечно же, соглашусь.



(no subject)

Вот сейчас из книжки случайно узнала, что адвокат, оформивший развод последней любви Мандельштама - прадед одного из моих замов.

Как же я люблю такое.

(no subject)

Наш канал внес свой посильный вклад в ценности феминизма. В этом году на 23-е февраля и на 8-е марта мы подарили мальчикам и девочкам одинаковые подарки: раки и крымское пиво.

Потому что раки об'единяют. Потому что раки - это как Пушкин.
А пиво - оно тем более как Пушкин.


(no subject)

Сказали бы мне когда-нибудь, что Пауло Коэльо будет принимать участие в проектах RT… Не поверила бы. Однако, вот:

Бразильский писатель Пауло Коэльо сообщил о намерении рассказать о 30 последних днях жизни легендарной танцовщицы и шпионки Маты Хари в Twitter в рамках проекта RT #1917LIVE.

(no subject)

'Пусть будет проклят этот день 15-го числа, когда умер человек, имеющий дар волшебства'. Это из моего некролога, который я написала, когда он погиб. Мне было десять лет. Ну, не поэт я, не поэт! А он - поэт. #цойжив

15 августа 1990 года не стало талантливого автора и исполнителя, лидера группы «Кино» Виктора Цоя. К 27-летию со дня его смерти RT побывал в Санкт-Петербурге и вместе с отцом музыканта Робертом Цоем посетил места, связанные с кумиром нескольких поколений.

Очень крутое интервью от нашего грузинского Спутника с Вахтангом Кикабидзе.

Вахтанг Кикабидзе: жизнь короткая, и портить ее никому нельзя

© Sputnik/

Скоро в свет выйдет первая книга знаменитого грузинского певца и актера Вахтанга Кикабидзе. В Грузии его зовут просто Буба. И все знают дом, где он живет. О том, какой ценой достался ему этот дом, о чем книга и жизнь Кикабидзе вообще, а также о своем секрете семейного счастья, любви и главном хобби грузинская звезда рассказал в интервью Sputnik.

http://sputnik-georgia.ru/interview/20160206/230057379.html

Минувший год был для Кикабидзе очень богатым на гастроли. Сольные концерты в Израиле, Монте-Карло, Англии, Казахстане, Прибалтике и Закавказье. Большой гастрольный тур по Украине. Кстати, в Украине, как признается сам Кикабидзе, он поет, когда приспичит петь на русском или когда начинается, его словами, "отходняк".

Но с особым нетерпением Кикабидзе ждет издания своей первой книги под рабочим названием "Они". По его словам, книга фактически закончена, и в данный момент ведутся переговоры о ее публикации.

- Почему "они"?

— Там новеллы про таких "белых ворон". Это очень интересные люди, разных национальностей. Люди, на которых держится жизнь. Порядочные до необычности. Я не люблю, когда автобиографические книги пишут – я, я, я, я… А вокруг меня оказалось столько народу, таких вот необычных людей. Так что пошло и пошло.

- Расскажите об одном таком "необычном человеке".

— Есть один герой – Саша. Он живет в Америке, тбилисский армянин. Мы с ним давно познакомились. Тогда только появились эти домашние дорогие кинотеатры. А он был их дилером в Советском Союзе, базировался в Москве. И однажды мы летели с семьей в Сан-Франциско, и Саша с нами. И в полете он мне говорит, что никогда не был в кабине у пилота. Ну я сказал, девочки через полчаса пришли и позвали нас в кабину летчиков. Ему так интересно, вижу, смотрит. А это был тот период, когда тяжело было, запаздывали выдачи зарплат. Не только в Грузии, вообще. И случилось так, что по дороге обратно я опять попал к этой команде летчиков. Зашел поздороваться. И командир меня спрашивает про Сашу. Я говорю: "А что такое?" Летчик отвечает: "Мы, когда вернулись обратно, нас встретил молодой человек при галстуке и принес большой телевизор". Редко бывают такие вещи, понимаете…

Кроме книги, в столе у Кикабидзе лежит сценарий. На русском. Но снимать его нужно в Грузии. Если снимать в другой стране – этим историям просто не поверят, говорит Буба. Это "новелльное" кино — традиционная грузинская трагикомедия, смешная и философская.

— Просто сейчас – это не модное кино. Сейчас снимают что? Менты, проститутки, сериалы… А это фестивальное кино. Сейчас большой дефицит "новелльного" кино. Раньше его итальянцы и грузины делали, а сейчас почему-то не могут.

- Для вас есть роль?

— Продюсер условия ставит, чтобы я играл.

Вахтанг Кикабидзе в роли Мимино
© SPUTNIK/ РИА НОВОСТИ
Вахтанг Кикабидзе в роли Мимино

- Вахтанг Константинович, Данелия как-то сказал, что, если бы вы не стали актером и певцом, вы бы стали профессиональным художником или рыбаком. Это, серьезно, ваши любимые увлечения?

— Правда? (смеется). Это болезнь, да. С детства меня начали таскать на рыбалку. А недавно я ездил в Канаду, на рыбалку. Как раз лосось шел, крупный. Онтарио – огромное озеро. В общем первого лосося поймал я. А у того человека, который меня приглашал, Бориса, местного, нет слуха. И вечером, значит, они барбекю жарят, икру приготовили. И он сыну моему говорит: "Знаешь, Кока, если твой папа также поет, как ловит рыбу, значит он хороший певец". Свое резюме поставил!

Буба улыбается своей фирменной улыбкой и закуривает очередную сигарету.

— Просто это очень интересный спорт. Вода, спокойно, тихо, никто к тебе не лезет, никто тебе не мешает. Сидишь себе… Вот сейчас я жду апреля, в апреле уже сезон начнется. Я в основном езжу рыбачить в Кахетию. Раньше ездили за пределы Грузии, в Азербайджан… Вообще я везде рыбачу, куда приезжаю на гастроли. Мой директор всегда всех предупреждает, мол, если хотите сделать приятное Кикабидзе, не надо застолья. Для него лучшее — рыбалка.

- А что с рисованием?

— Я хотел рисовать, очень. И рисовал что-то в детстве, в основном карикатуры почему-то. У меня много друзей-художников. И я всегда им завидовал, что они по утрам выползают с похмелья, что-то рисуют, и красиво получается. Я никогда ничего не писал в жизни, тем более стихов, музыки. Прозой не занимался, но сейчас очень быстро пишу.

- От руки пишете?

— От руки, да! Я даже не умею в телефоне находить звонок, чтобы увидеть, кто мне позвонил (ухмыляется).

- Как вы начали писать песни?

— У меня появилась проблема с песнями. Очень многих авторов, композиторов, поэтов, которые со мной работали, уже нет в живых. А среди молодых я не могу найти того, кому интересно писать то, что мне интересно петь. И я сказал жене, давай, говорю, я попробую. Мои с юмором на это дело посмотрели, потому что я этим никогда занимался. Я, помню, взял две бутылки водки, закрылся, и к утру пять песен написал. Человек все время должен чем-то заниматься. Не получится — не получится, но он будет знать. А так догадываться, талантлив ты или нет – это не дело.

- И все же кино или пение – что вам ближе?

— Пение, наверное.

- Вам не кажется, что в кино вы попали случайно?

— Да! (смеется). Я даже представить себе не мог, что буду сниматься в кино.

А попал Кикабидзе в кино благодаря гениальной грузинской актрисе Верико Анджапаридзе, тете Георгия Данелия. Именно она попросила режиссера попробовать этого "мальчика из Орера". К тому времени Буба снялся в своей первой картине – музыкальной комедии "Встреча в горах" (1966, реж. Н. Санишвили), после которой Кикабидзе не снимали целых четыре года.

— Когда я увиделся с Данелия в первый раз, то почувствовал, что я ему не нравлюсь. Оказывается, у него главный герой по сценарию был толстый, рыжий и потеющий пьющий человек.

- То есть полная ваша противоположность.

— Абсолютно! Но мне все же назначили встречу. Я пришел. А съемки уже начались. Они жили в гостинице, люди спали, было воскресенье. Пришел какой-то маленького роста желтого цвета человек. Одну сигарету закурил, прикурил, выбрасывает, прикурил, выбрасывает. Оказывается, он Боткина болел – я даже не знал. Он сказал: "Закричите!" Я говорю: "Неудобно, люди спят". Потом дали мне сценарий. Идите, говорят, мы вам позвоним. А мы в Турцию едем через неделю на гастроли. Я прочитал сценарий, и он так мне понравился. И стало так грустно. Четыре дня не звонили. На пятый день Данелия позвонил, сказал, что приехал к родственникам и попросил меня пойти с ним. В общем мы поехали. В гостях было много людей, женщин, все говорят: "О, кого Гия привел? Бубу привел!" Начали меня обнимать. На второй день Данелия повел меня к какому-то дяде. И я понял, что это пробы.

- Так Данелия проверял вас?

— Да, так он за мной наблюдал. И решил, наверное, рискнуть. Назначили меня. Я сказал ему, что-нибудь снимите, потому что я через два дня уеду. И Данелия снял сцену со сватовством – очень серьезная сцена была, тяжелая: Софико Чиаурели, Настя Вертинская. Когда я увидел Серго Закариадзе, у меня ноги подкосились, а я должен был с ним разговаривать. Отсняли. В общем поехал я в Турцию на гастроли, и через десять дней раздался звонок из Советского представительства в Стамбуле: "Срочно прибыть Кикабидзе в представительство". Я думал, кто-то заболел. Прибежал, а там телеграмма лежит: "Поздравляю! Актер Кикабидзе утвержден на главную роль в фильме "Не горюй!" Директор Мосфильма Познер". И мы начали снимать. Я хорошо помню первый день съемок. Данелия достал такой нож из кармана, булыжник взял и начал его точить. И до конца фильма он этот нож точил. К концу он стал, как шило. Я хотел украсть, но кто-то меня опередил (улыбается).

После фильма не "Не горюй!" Вахтанг Кикабидзе крепко сдружился с Данелия и снялся еще в трех его картинах. Как поделился с нами актер, в любимом всеми "Мимино", оказывается, был совсем другой финал. Но он был не угоден советской цензуре.

— Финал целиком был срезан, – рассказывает Кикабидзе. – Он заканчивался по-другому, весь фокус был в финале. В конце фильма, когда Мимино хочет бутылку открыть, пролетая над родиной, начинает дергаться. Стюардесса ему говорит, мол, есть открывалка, зачем вы мучаетесь? А он: "Что вы на меня все кричите?!" Он хочет домой! И потом говорит ей: "Хочешь, я выйду из самолета, Марина?" Или как там ее звали, не помню. А она отвечает: "Нет, не хочу". "А я, — говорит, — хочу". И он выходил… из самолета. А в фильме этого нет.

А еще из фильма был полностью вырезан персонаж по имени Петр, вспоминает Кикабидзе. Он подковывал в селе лошадей и просил Валико прислать ему американские подковы. После того, как Мимино выходил из самолета, следовала сцена разговора Валико и Петра. Кругом огромные заснеженные горы, музыка слышна.

— И Валико на заднице съехал откуда-то, поскользнулся в заснеженных горах. Мы все это серьезно играли, не улыбаясь. "Привет!" — "Привет!" — "А ты откуда, Валико?" — "Нелетная погода, и я пешком пришел. Я тебе подковы принес" — "А подковы мне уже не нужны. Мы с Бостоном побратались. И они нам теперь подковы присылают. Но гвоздей нет. Ты гвозди не привез?" И идет такой идиотский текст. "Но ты же мне не поручал привезти гвозди?" — отвечает Валико. И, когда Мимино уходит, Петр начинал хохотать. "Чего ты смеешься?" — "У тебя на заднице брюки лопнули!" (он же скатился по горе). "Дурак ты, Петр! — говорит ему Мимино. — Слева у тебя Казбек, справа – Эльбрус. Такая красота, а ты уставился мне прямо в жопу. Оглянись вокруг!" Об этом был фильм…

- Вахтанг Константинович, расскажите, как вам работалось с Фрунзиком Мкртчяном?

— Когда я с ним познакомился, меня поразило то, насколько у него смешное лицо, но глаза всегда очень грустные. Это потом я узнал, что у него очень тяжелая жизнь была, что такие драмы происходили: одна жена умерла, вторая умерла, дочь умерла, сын погиб, все… Он после съемки исчезал. Куда он ходил, что он делал, мы ничего не знали. Пьяным я его не видел, утром приходил трезвый на съемку. Но, уже когда мы подружились, я понял, что он пьет. С горя.

Вахтанг Кикабидзе и Фрунзик Мкртчян
© SPUTNIK/ ГАЛИНА КМИТ
Вахтанг Кикабидзе и Фрунзик Мкртчян

Забавный случай был у Кикабидзе с Фрунзиком на съемках в "Не горюй!". Снимали сцену во Мцхета, в соборе. Увидев древнегрузинскую надпись на храме, Фрунзик нашел сходство письменности с армянской и подшутил над Кикабидзе, мол, "и эту церковь тоже армяне построили!?"


— Я говорю: "Как армяне построили?" Понимаете, он купил меня! И с тех пор я все время думал, как же мне ответить ему тем же. И вот снимаем мы сцену "Мимино" в ресторане, живем в гостинице "Россия". А там почему-то телефоны в гостинице стояли на подоконниках. Ты здесь лежишь, а к телефону надо бежать. Я на четыре утра поставил будильник и позвонил ему. Слышу в трубке его испуганный голос. Я говорю: "Фрунзик, извини, что я тебе звоню. Просто сейчас я такую передачу про армян слышал по "Голосу Америки". Не могу тебе не сказать. Оказывается, в Армении археологи нашли камень с надписью "500 лет армянскому комсомолу!" И я начал хохотать. А он молчит. Я говорю ему: "Ты почему не смеешься?" — А он отвечает: "А эти археологи не могли этот камень найти через 3-4 часа, чтобы я мог выспаться!?" Так мы валяли дурака (смеется). Кино есть кино!

Валял дурака Вахтанг Кикабидзе и в школе. Он ленился учиться, и, по собственным словам, не раз оставался на второй год. Зато очень любил читать. Эту любовь в детстве артисту привила русскоязычная соседка Рая.

— Ее муж был расстрелян. Она плохо видела, и я помогал ей получать пенсию. В комнате ее стояла одна кровать, один стол, два стула, и вся комната была заполнена книгами. И тетя Рая начала постепенно давать мне книги, а я читал. И понял, что это другая жизнь! А сегодня интернет вытеснил книгу. Молодежь, в основном, не читает, к сожалению большому. За 20 минут можно по интернету прочесть "Войну и мир".

- Или послушать!

— Да! И сказать, что я ее читал. Тогда по-другому было.

- Правда, что ваш отец до войны работал журналистом?

— Да… Он сам ушел на фронт. Его не брали, у него со зрением не очень хорошо было: —8 или —10 было. А отцу было 32 года, по-моему. Как мама мне говорила, он сказал ей: "Мне стыдно ходить по улице". В 42-ом получили похоронку, что он погиб.

- Почему вы тогда его так долго искали?

— Мне было интересно, где он похоронен. Сейчас в Керчи стоит мемориальная доска большая. Меня как-то пригласили в Ясенево с концертом. А после концерта был ужин, на котором присутствовал весь генералитет. И как-то разговорились, я рассказал, что ищу пропавшего отца. Они мне пообещали разыскать фамилию в архивах. Я такой радостный прилетел. Месяц прошел, никто не звонит. Потом раздался звонок. Фамилия Кикабидзе – не очень распространенная. Нашли десять фамилий, но ни одна не совпала. Но потом, как мне сказали, были какие-то службы, которые были не под контролем правительства. Отдельные специальные организации – разведка и другое. Отец просто хорошо владел языками – немецкий, французский. Тогда очень много случаев было, когда спустя двадцать и более лет оказывались живыми пропавшие люди. Абель, например, был такой известный разведчик.

- И вы надеялись?..

— Да. Когда я маму хоронил, Царство ей небесное, я его фотографию тоже положил к ней. Как будто отец тоже там.

- Значит, ваша мама на этот мемориал в Керчь не ездила?

— Мама – нет. Я несколько раз был. У моего товарища отец тоже там воевал, но он вернулся. Рассказывал, что около 50 метров от берега море было красное от крови. Такая бойня там была. Вообще Керченская операция – это был такой прокол министерств обороны Советского Союза. Очень много людей погибло, и 70% из них были грузины. По количеству, сравнительно с другими нациями – это огромное число.

- Маме, наверное, было очень трудно остаться одной с вами на руках?

— Мама была очень красивая. Все время просили ее руки, но она так и не вышла замуж. Она говорила про отца, что он такой человек, что обязательно вернется.

- До конца жизни ждала его?

— Да.

- А чем она занималась?

— Мама моя была певицей. Ее брат основал в Грузии первый джаз-оркестр, и она там пела. Потом очень много лет пела в Государственной капелле. И сорок четыре года — в нашей кафедральной церкви, в Сионском соборе.

- Финансово было трудно?

— Очень трудно! Голодали. Жили мы в бывшем коридоре, отгороженном тремя дверьми. С моей стороны соседи жили, заколочена была дверь. С левой – тоже соседи. И она – входная к нам была. Мы ее называли дверь-окно: потому что, если закрывали – воздуха не было. Восемь квадратных метров. Вот так и жили. Я прибегал к маме в церковь. Всегда по времени, якобы, когда школа заканчивалась. И мы шли с ней домой. А в церквях же Иисуса Христа разные художники рисовали. И я все никак не мог понять, как он на самом деле выглядит. А моя мать была очень верующей женщиной. И я как-то ее спросил: "Мам, а ты видела Христа?" Она отвечает: "Я каждый день его вижу". Я спрашиваю: "А кто он такой?" — "Это ты! Бог в тебе! И в каждом человеке есть Бог!" Какой, говорит, ты вырастешь человек, каким ты станешь, такой у тебя будет и Бог. Мама была читающей женщиной: все время читала книги, прессу.

- Наверное, мама и для вас была богиней…

— Я обожал ее, да. Очень любил ее. Где бы я ни находился (в поездки я рано начал ездить – лет пятьдесят тому назад, наверное, или больше), и, если не мог приехать, пересылал деньги через друзей, и они ей передавали их.

Свою супругу, выпускницу училища Вагановой и солистку оперного балета, Вахтанг Кикабидзе встретил на гастролях, в Венгрии. Познакомились молодые люди при весьма интересных обстоятельствах.

— После концерта мы собирались, пили чай, обменивались впечатлениями о концерте. Ставки были маленькие очень, но мы себя считали какими-то другими людьми, потому что на нас приходил народ. И жили мы в гостинице в Будапеште. Вдруг, я помню, послышался страшный крик на улице, скрежет автомобильных тормозов, люди куда-то выбегали, выскакивали, бежали – паника. Мы думали, переворот начался. Спустились вниз. Оказывается, убили Кеннеди. И реакция была на это. И моя будущая жена тогда очень испугалась. Я помню, она начала плакать. А я обнял ее и уже не отпустил (улыбается). Ну сколько мы уже вместе? 50 с лишним лет.

(no subject)

На прошлой неделе один руководитель крайне оппозиционного СМИ в разговоре, свидетелем которому была не только я, заявил, что роман «Машинка и Велик» - это великая русская литература. Могу предположить, что означенный человек имеет собственное представление о том, как на самом деле зовут Натана Дубовицкого, и к тому, который на самом деле, никаких симпатий не испытывает, в силу противоположности взглядов на прекрасное, ну, и вообще исторически. Я о великой русской литературе судить не берусь, ибо профан, а с властителями либеральных умов спорить не буду, ибо себе дороже. Лучше я напишу на «Машинку и Велик» собственную рецензию. Натан Дубовицкий, помнится, украсил обложку моей первой книжки «В Москву», и черной благодарностью было бы не отплатить тем же, кем бы Дубовицкий ни был на самом деле.

Будучи профаном, литературу я оцениваю всего с нескольких незамысловатых позиций. Первая – интересно мне это читать или неинтересно. Так вот, читать «Машинку и Велик» было на удивление интересно. На удивление – потому что я не большой любитель постмодернизма, магического реализма борхесовского толка (мы как-то говорили с автором, что все люди, возможно, делятся на тех, кому ближе Борхес, и тех, кому – Маркес, так вот ему – Борхес, а Маркес – мне) филигранных замысловатостей, легко утомляюсь поисками второго, третьего и четвертого дна и днища и блужданием по свежеокрашенным лабиринтам идей и сюжетов. Я всегда обходилась добротным седым реализмом, предпочтительно русским. Но «Машинка и Велик», на удивление, оказалась захватывающей историей, настоящим правильно выстроенным детективом, с очевидной продуманной внутренней драматургией, своевременными интригующими паузами, героями, за судьбами которых интересно следить, новыми героями, которые еще интереснее, и, как положено, неожиданной развязкой, о которой совершенно невозможно догадаться ни в начале книге, ни в середине, ни даже сильно ближе к концу.

Строго говоря, по «Машинке и Велику» можно написать сценарий никакого не авторского, а вполне себе зрительского кино, потому что у книги есть очевидное действие, сюжет, его можно пересказать в нескольких предложениях, не будучи вынужденным прибегать к конструкциям, вроде «Ну это о том, как его внутренний мир, соприкасаясь как бы даже не с внешним, а с видимостью внешнего – в общем, ты прочитай, сам увидишь!» Нет, в «Машинке» четко понятно, что это за история, кто ее герои, как она началась и чем закончилась. Collapse )