Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Крысы

Это был сногсшибательный май.

Впрочем, как любой другой май в моем городе.

— Зинаида, трам-тарарам! — кричал мой отец на весь двор, то влетая, то вылетая из нашей хибары. — Или ты сейчас вспомнишь, куда ты дела деньги, или я убью тебя, себя и разнесу тут всю улицу к тараканам собачьим!

— Симон, я тебя сколько раз просила, не ругайся при детях, — спокойно отвечала мама, продолжая отглаживать длинный пододеяльник, от которого пахло сыростью.

— Так убери детей, трам-тарарам, отсюда! И сама исчезни, пока я тебя не прибил!

Мой отец кричал так все утро. С тех пор как не обнаружил в подвале две тысячи рублей — деньги, которые он копил всю свою жизнь и которые срочно ему зачем-то понадобились.

Поймав материн взгляд, я вышла во двор. Хлопнула обшитая кожзаменителем дверь. За ней слышались крики отца и ровные интонации матери.

— Ты понимаешь, меня закопают, если я через неделю бабки не отдам?! Мне руки-ноги поотрывают, и хату нам спалят, и детей заберут! Где бабки, где???

— Я тебе сотый раз объясняю: ты сам положил их в трехлитровый баллон и убрал в подвал. Ты же нашел баллон?

— Но бабок там нет! И крышки нет! Там была крышка! Полиэтиленовая! Кто??? Кто эта крыса??? — надрывался отец.

— У нас никого не бывает, кроме твоих друзей.

Отец внезапно умолк. Задумался. Потом процедил:

— Мои друзья не могли взять мои бабки.

— Значит, деньги найдутся, — резонно заметила мама.

Отец всхлипнул. Я услышала его тяжелые шаги. Грохнула крышка подвала. Оттуда заухали вопли:

— Кто скоммуниздил бабки??? Убью суку!

Я вернулась в комнату. Отец вылез из подвала, вытирая с лысины паутину. Он сел на диван, уставился в крашеный пол и долго-долго еще бормотал:

— Прячь детей, Зинаида. Прячь детей.

Мама по-прежнему гладила длинный пододеяльник.

Весь оставшийся день отец пролежал на диване с мокрой тряпкой на лысине, постанывая и отвернувшись от телевизора, но не разрешая ни переключить, ни сделать потише.

Шел футбол. Отец не оборачивался, даже когда телевизор громко кричал: «Гол!» Он страдал.

Все это было году в девяностом в армянских дворах Краснодара — в запущенном полуфанерном шанхае.

Крикливые низкие дворики лепились к булыжникам трамвайных путей от рынка почти до самого городского вокзала. Трамвай, на котором мама возила на рынок продавать бабушкины гиацинты, грохотал прямо под нашими окнами. Из тротуара росли отсыревшие бурые ставенки сизых окошек. Скрипели проржавленные еще до войны глухие ворота. Над халупами, спаянными из самана, вагонки, осыпавшихся кирпичей, досок, листов рубероида, жести, шершавого шифера и стекловаты, застрявшей в горле щелей, чернели горбатые акации.

В одной из таких халуп я жила свои первые десять лет. Сидишь дома, замотавшись в колючий свитер маминой вязки, и смотришь, как по обоям красивым узором ползет плесневелая сырость, а если высунешь руку в окно, можно схватить за штанину прохожего или бросить в трамвай высохшего жука.

По сравнению с нашим шанхаем настоящий Шанхай показался бы Сингапуром. Пять семей делили единственный уличный ржавый кран, летом пересыхавший, зимой промерзавший, и единственный туалет во дворе — неустойчивые мостки над червивой дырой, огороженные прогнившими досками.

Но хуже всего были крысы. Крыса — это, наверное, первое, что я помню из детства. Мне тогда был, может быть, год, и мы с мамой вернулись откуда-то, открыли обитую драным кожзаменителем дверь, и вдруг из-под шкафа под старый диван рванула огромная, с половину тогдашней меня, черная крыса.

По вечерам мама топила дровами скрипучую печку, цедила на улице воду в большое ведро, грела ее на электроплите и, выгнав отца на мороз, мыла нас в желтом тазу. Уложив меня и сестру на нижнюю сетку списанной двухэтажной солдатской кровати с растянутым проволочным матрасом, она подтыкала концы одеяла так, чтоб закрыть нам руки и ноги и, насколько возможно, лицо. Я до сих пор, когда сплю, по привычке прячу лицо.

Соседа нашего именно так ночью цапнула за руку крыса. Ему делали сорок уколов в живот.

Были еще некстати подслушанные разговоры о том, как у других соседей в нашем квартале ребенка прямо в коляске… В общем, крыс я боялась так, как только можно чего-то бояться.

У нас не было отопления, водопровода, кухни и унитаза. Но были соседи с гитарой, и шашлыки во дворе, и чайные розы с жуками, и кленовые листопады.

И мальчик с квартала — черноглазый, как ветки акаций, кудрявый, как гиацинты, веселый, как вся моя жизнь.

Наша улица называлась улицей Гоголя. Лучше не назовешь.

Каждое утро первой во двор выходила бабка Вартушка — выливать в канаву помои и сживать со свету мою мать.

— Взяли без роду без племени! Еще слава Богу, что деда Ншана Сталин расстрелял! А то бы он сейчас сам застрелился, когда такую невестку увидел!

Мама молча цедила воду в большое ведро.

Вылив помои, бабка Вартушка выносила на общий стол во дворе кастрюлю кислого спаса и командовала всем обедать.

Я вытаскивала из плетеной корзинки зеленые ножницы и садилась за стол. Стол был покрыт драной клеенкой, засиженной мухами.

— Общежитская! — шипела бабка Вартушка. — Куда родители смотрели — сына единственного общежитской отдали!

Сидя в самом углу, я долго кромсала клеенку ножницами под столом.

Как раз в это время визжала жестянка ворот и мир для меня озарялся сиянием радуг: во двор заходил тот самый мальчик — со своей черноглазой свитой. Он вразвалочку, как положено принцу, прогуливался по щебенке, напевая под нос модное «Бессамемучо», которое его папа — наркоман со стажем дядь Хачик — пел вчера во дворе так пронзительно, что в конце закашлялся кровью.

Мальчик умел делать «Кия!», как армянский маленький Джеки Чан, воровать по карманам мелочь и смешить меня до истерики. Вечерами он играл на монетки со взрослыми, тринадцатилетними, в фантики от жвачек «Турбо». На фантиках были картинки новеньких иномарок.

Никто не знал тогда, что он первый раз вскроет вену в шестнадцать, через год загремит за угон иномарки и умрет к тридцати все в тех же дворах от СПИДа и туберкулеза.

Но пока мальчик томно фланировал мимо акаций, делая вид, что ему ничего здесь не нужно. Он не знал, что я знала, что он приходил к нам во двор, чтоб смотреть на меня.

Поломавшись с полчасика, мы наконец здоровались и шли вместе к сараю.

Этот крашеный полусгнивший сарай цеплялся к фанерному туалету и уходил змеей куда-то в заброшенную городскую глубь, другим концом вываливаясь на свалку и пустыри. Уже много лет никто никогда в этот сарай не входил.

Никто, кроме дяди Пети, одинокого алкоголика, непонятно как поселившегося в самой маленькой комнатушке армянского гетто. Дядя Петя вошел в сарай предыдущей весной, да так и не вышел.

Помню, я тогда оказалась наказана. После школы я забежала домой, мама с теть Зузой варили вишневый компот, и я весело крикнула им:

— Эй вы, мудилы, ребенок голодный!

Мама так и застыла с льющимся кипятком.

— Ты где услышала такое слово? — спросила она очень тихо.

— Бабушка Вартуш, когда дядю Петю вчера увозили, сказала: «И где этот старый мудила крюк там нашел?», — испуганно сообщила я.

— Мне стыдно за тебя, — сказала мама и отвернулась. И это был худший способ, которым меня когда-либо наказывали.

Когда приходил этот мальчик, мы всегда с ним тащились к сараю. Сквозь щели в узенькой двери мы видели, что там очень темно, но в глубине, у другого конца, откуда-то льется полосками пыльное солнце. Иногда под лучами нам было видно, как в сарае зловеще шевелятся кучи тлеющего тряпья и на них копошатся, шурша, жирные черные крысы.

Месяцами, годами под этой дверью мы подзуживали друг друга: «Ну, кто смелый, кто может войти в сарай?» Надо ли говорить, что мы знали — никто никогда не войдет.

Как уже было сказано, это был сногсшибательный май, как все маи в моем Краснодаре, — жаркий, под сорок, и утонувший в цветах.

В тот день я и мальчик должны были объясниться. У меня были на это причины.

Я не знала, с чего начать. И поэтому начала как обычно:

— Ну давай, заходи в сарай! Боишься?

Он, как обычно, ответил:

— Сама заходи! Сама боишься!

Тогда я неожиданно для себя предложила:

— Ну, хочешь, давай вместе зайдем. Вместе — не страшно!

— Мне и так не страшно! — сплюнул мальчик и свысока посмотрел на свиту.

Я взмолилась:

— Послушай, если мы сейчас в него не зайдем, мы никогда не зайдем!

— Это почему?

И я выдохнула:

— Потому что я переезжаю. В самый конец города, в новый микрорайон. Нам дали квартиру в большом доме возле реки. Там есть туалет, представляешь? И там нет трамвая! Завтра вещи будем собирать.

Отчаянный детский ужас вдруг пронесся в черных глазах, но тут же они подернулись обычной насмешливой поволокой.

— Ну и переезжай! — сказал мальчик. — Нам тоже дадут квартиру. Ладно, ребя, погнали на гаражи за жерделой!

— Ну подожди! — почти закричала я и стала быстро соображать, что же ему такое сказать, чтобы он остался. И сказала привычное:

— Ты просто боишься зайти в сарай!

— Я боюсь?! — неприятно рассмеялся мальчик. — Да я просто не хочу туда заходить! Делать мне нечего. Я адидас запачкаю — мне из Америки крестный привез. Это ты боишься зайти! Ссыкуха, ссыкуха, ссыкуха! — и он стал плеваться мне прямо в лицо, выстреливая букву «с», толкая меня к двери сарая. А свита его похрюкивала, как откормленные к Новому году кабанчики в бабушкином огороде.

Мой рот мгновенно наполнился солью, и что-то колом придвинулось к нёбу, и стало абсолютно, физически, намертво невозможно не разреветься.

Но разреветься в такой ситуации — это было еще невозможнее.

И я сделала то, что я сделала: залепила мальчику в челюсть пипеточным кулачком, рванула хлипкую дверь, зажмурилась — и вошла в этот сарай.

Никто из мальчиков за мной не побежал. Они остались ждать у дверей. Джеки Чан, оправившись от моего кулачка, только крикнул:

— Что ты делаешь, дура, они же тебя сожрут!

Меня не было минут двадцать. За это время я успела, наверное, десять раз умереть и родиться.

Я стремглав пробежала сарай, подпрыгивая над шевелящимися кучами, и прижалась к тем дальним доскам, в щели которых сочилось предзакатное солнце. Я стояла там, окаменев, очень долго, понимая, что нет такой силы, которая заставит меня вернуться назад — пройти еще раз весь путь по этим визжащим и убегающим кучам.

Но потом даже в этом кошмарном сарае я стала банально скучать. Потянулась за какой-то рогатиной, схватила ее. Крысы меня игнорировали. Обороняться было не от кого. Тогда от скуки я ковырнула рогатиной ближайший хлам. Рваная тряпка легко соскользнула. И вот там, освещенное пыльным лучом, явилось оно. Большое, уютное, аккуратное — крысиное гнездо. Свитое целиком из отцовских червонцев…

Выходя обратно на свет, я даже не посмотрела на этих подсвинков, что ждали меня у сарая. Я их вообще никогда больше в жизни не видела.

Отец мой неделю мыл свои деньги хозяйственным мылом и сушил пылесосом. И все приговаривал:

— Я знал, что крысами в моем доме могли оказаться только крысы!

И тогда же сказал первый раз:

— Не забывай, Маргарита, ты — мой единственный сын.

— Ты посмотри! — умилилась бабка Вартушка, слышавшая разговор, как и все разговоры в нашем дворе. — Наш Симончик такой семьянинник — я тэбэ дам!

После чего скомандовала всем доедать кислый спас.

Бабка Вартушка давно умерла, Царство ей там Небесное. Я тоже боюсь умереть. Я боюсь умереть слишком рано. Не успеть все, что надо успеть. Еще больше боюсь никогда не понять, что же именно надо успеть. Я боюсь умереть слишком поздно. Протянуть окончательные, не подлежащие исправлению десять-пятнадцать лет, шарахаясь от болячки к болячке, не глядя вокруг. После такой жизни, какая пока что вылепливается у меня, артритная старость была бы, как если запить званый ужин в мишленовском ресторане: цветы цукини, фаршированные трюфелями, черепаший суп, суфле из омаров, телячий зоб с артишоками — все это взять и запить рыбьим жиром. Убить послевкусие. Как будто и не было никогда никаких омаров.

Я боюсь.

Но я запрещаю себе бояться. Каждый раз, когда ватное, серое застилает мне душу, как ноябрь московское небо, я говорю себе: «Ты должна войти в этот сарай. Это не обсуждается, ты просто должна. Да, там крысы, вонючие крысы, но ведь ты человек. Тебя — больше. Пусть тебя не спасет одеяло и сделают сорок уколов в живот, но в самом конце ты найдешь то, что не смог найти твой отец. Зажмурься — и просто войди».

А мальчики — подождут тебя у дверей.

(no subject)

А. Венедиктов: Отдельно хочу сказать и подчеркнуть — сейчас нас оплюют, но тем не менее это факт — отдельную роль Маргариты Симоньян, которая то же самое делала на верхнем этаже, на федеральном этаже власти.

О. Журавлева: Ах вот кто в администрации президента все делал.

А. Венедиктов: Я с ней был на связи. Мы переписывались.

О. Журавлева: А можно подробности?..

А. Венедиктов: Мы списывались.

О. Журавлева: Вы созвонились с ней? Как вы узнали об этом? Что она тоже этим занимается?

А. Венедиктов: Она мне написала: «Ты где? Ты еще там?» Она же после инцидента здесь лежала сначала в больнице, потом дома. Я говорю, что я приехал, вот такая история… Мы поделились сомнениями. Выяснилось, что у нас одинаковые сомнения. И мы решили, что она пойдет делиться сомнениями со своими товарищами, а я буду делиться сомнениями со своими товарищами.
И мы переписывались… Это очень важная история, потому что в этот момент и федеральная гражданская власть, скажем, и московская гражданская власть — они как бы получали одинаковый информационный поток.

Была же история... Это был второй год, когда Владимир Путин... Это было по поводу «Норд-Оста»... Когда он сказал на встрече: «Ну, если все — от лояльного Добродеева до нелояльного Венедиктова — считают, что надо эти поправки убрать, я их убираю». Мы шли таким же образом. Марго в данном случае понятно, что…

О. Журавлева: Верх лояльности.

А. Венедиктов: Провластная… Я просто хочу сказать, что она физически там ходила. Я даже не спрашивал к кому. Я понимал, что вот она может. Ее можно любить, не любить, но вот это был факт.
Мы постоянно переписывались. И, собственно, я ей сгружал то, что Ройзман говорил, понимаешь, да? Что вот не могут оформить такой-то протокол, его нет в деле, а он обязательно должен быть, если дело о наркотиках. То есть я там как попугай вот это: «А сбыт-то где?» Такие у нас шли с ней состыковки.

О. Журавлева: Откуда у нее сомнения возникли, вы не спрашивали?

А. Венедиктов: Она так же, как и я, в компьютере их видела.

О. Журавлева: То есть когда пошел накат.

А. Венедиктов: Конечно, первое — это были эти фотографии, которые были выброшены. Но даже если допустить, что они были выброшены по ошибке, все остальное... Как это было сделано коряво, я бы сказал, нарочито коряво… Вот эта история была.
В воскресенье мне начали звонить разные люди и говорить: «Вот, ты знаешь, Татьяна Москалькова идет к президенту. Поделись своими сомнениями». Я старался в эфир не очень лезть, потому что у меня изменились эти сомнения, они росли. И, видимо, готовили доклад… Ну, я не знаю... И вот эти люди, которые могли иметь отношение к докладу у президента… Я понял, что дело зашло наверх совсем... Надо признать, что Песков доложил еще в Санкт-Петербурге. Это пятница была.

Ну, я делился своими сомнениями, рассказывал о своих встречах. Говорил, что вот на этот вопрос мне дали ответ такой — дурацкий, на этот вопрос я получил ответ, а на этот вопрос я ответов не получал. Еще раз повторяю: только сомнения.

Поэтому наша позиция была в том с Димой, что только не в тюрьме. Пусть сидит дома с браслетом сколько надо, пока идет расследование. Не надо закрывать следствие, наоборот, надо выяснить, откуда наркотики взялись. Если их подбросили, то (что я говорил Баранову и в мэрии) главный вопрос — подбросили или не подбросили? Первая развилка. На сегодняшний день люди понимают (после фотографий), что, скорее всего, их подбросили. Если их не подбросили — извольте доказать. «Вы должны. У него презумпция невиновности». — «Да-да, все правильно, давайте…»

........

Они услышали тех людей, которые были на улице, услышали тех журналистов, которые были на улице, и, конечно, они нас тоже слышали — и Диму Муратова, и Марго Симоньян, и меня. Потому что мы как бы объясняли: «Ребята, ну смотрите, ну нет документов, ну нет смысла… Может быть, он детей ест...» Дословно: «Может быть, Голунов ест детей, только смыв с рук показывает, что он не трогал наркотики. Ну нет». И тут возразить нельзя. То есть тут была чисто химическая история.

(no subject)

На детском празднике в клубе, куда моя дочка ходит на вокал, пятилетние дети из соседней группы прямо сейчас поют:

New Year's Day, New Year's Day, I am glad and very gay.

Сложности освоения воспитателями особенностей современного английского языка)

(no subject)

Однажды в Америке мы с девочками решили первый раз в жизни напиться. Я тогда еще не знала, что не пьянею, поэтому думала, что напиться у меня получится.

Девочкам, моим одноклассницам, было по 18-19, мне - 16.

Законодательство США не разрешало напиваться ни одной из нас - в бары нас не пускали, в магазинах не продавали. Поэтому мы решили напиться в Канаде, благо жили от нее часах в пяти на машине.

Надев скандальные для Нью-Гемпшира черные платьица и каблуки (в обычное время мы одевались как все - застиранные ливайсы и линялый синенький гэп), мы затолкались в машину и рванули навстречу манящим огням разудалой канадской ночи.

На границе крепкий парняга в красивой форме спросил нас через окно:
- Откуда едете?
- Из Нью-Гемпшира, - честно ответили мы.

И поехали было дальше, упиваясь видом своих бледных ножек в черных колготках, как учила нас Кортни Лав.

И тут другой пограничник возьми да и поинтересуйся:

- Вы все граждане США?

И я, честная девочка (хоть и собирающаяся незаконно напиться, поскольку даже в Канаде в 16 это запрещено), возьми да и заяви:

- Нет, я гражданка России.

- Тогда пройдите вон в ту будочку, вам поставят в паспорте штамп.

Никакого штампа мне в паспорте не поставили, поскольку в будочке выяснилось, что Россия - чуть ли не единственная страна, гражданам которой при наличии американской визы для визита в Канаду нужна все равно канадская. Еще наорали на меня, пообещав внести в список лиц, пытающихся незаконно пересечь границу Канады. Еще одноклассниц моих чуть не повязали за то, что они, совершеннолетние, меня, несовершеннолетнюю, перевезли через границу штата без разрешения родителей и опекунов.

И что теперь делать?

- Давай мы тебя высадим тут в МакДональдсе, а утром на обратном пути заберем, - говорят мои одноклассницы.

И я просто в ответ молчу и смотрю на них. Поскольку глаза у меня как у бассет-хаунда, мне можно просто смотреть и молчать.

И девочки отвечают моим бассет-хаундовым глазам:

- Хрен с тобой, поехали по домам.

Это я к чему? К тому что в Канаде легализовали марихуану.

(no subject)

Однажды Лесин рассказал мне, что помнит полет Гагарина. Меня это потрясло - я просто не соотносила дату его рождения и этот полет, который был для меня чем-то очень далеким, из моего последнего советского учебника.

Потом каждый раз, когда Лесин критиковал что-нибудь в РТ, я ему говорила: 'Вы ничего в этом не понимаете - вы до Гагарина родились'.

Он смеялся. Теперь смеются, может быть, с Гагариным вместе где-то на том берегу.

С днем космонавтики, в общем.

(no subject)

Няня моих детей и вся ее семья, которую мы эвакуировали с Донбасса, пройдя семьсот семь кругов очередей, оскорблений, волокиты, анализов, экзаменов, уже три года не могут получить даже вид на жительство в России. Со всем моим админресурсом, который я, признаюсь и даже не каюсь, в данном конкретном случае обильно задействовала. Эта семья - простые русские люди русской ментальности, языка, веры, биографии и чувства Родины. Работящие, чистоплотные, ПОЛЕЗНЫЕ нашей стране, где, как известно, демографический кризис и не хватает людей. Хрен им, а не вид на жительство. А вот Акбаржон Джалилов получил российское гражданство пять лет назад. ГРАЖДАНСТВО, Карл! У меня в связи с этим два вопроса.

Без Купюр - ответы на ваши вопросы

Вопрос
svetoch

Маргарита! Расскажите пожалуйста, каким образом формировались Ваши политические взгляды, Ваше мировоззрение в целом? Каким образом в Вас возникло горячее чувство патриотизма, любви к своей Родине — России? Как в Вашей семье относились к Советскому Союзу, к его распаду, к краху советской экономической системы? Как Вы сами относились к этим процессам в детстве, в подростковом возрасте? Спасибо! С огромнейшим интересом прочитаю Ваш ответ!

Ответ:

Спасибо вам за этот вопрос. Ответ будет очень длинным.

Collapse )

Die Weltwoche

Ответила, кажется, на тысячу вопросов швейцарского журналиста из Die Weltwoche. Почитайте, что получилось.

«У Путина отличное чувство юмора»

Для многих людей на Западе российский президент Владимир Путин остается загадкой. Глава телеканала Маргарита Симоньян знакома с ним лично. По ее словам, он гораздо демократичней и либеральней большинства россиян, а страхи перед новой политикой экспансии Кремля необоснованные.



Сцена была великолепной: Минск, Белоруссия, поздний вечер воскресенья. Российская команда только что выиграла чемпионат мира по хоккею. Камера повернулась на Владимира Путина. В то время как весь зал шумит, президент не позволяет себе ни единого выражения на лице. Вот мистер «крутой» из Кремля. Для многих Путин остается маской. Маргарита Симоньян, 34 года, знакома с ним лично. К ее дню рождения Путин послал ей цветы.

В одном из рейтингов Симоньян причислили к самым влиятельным женщинам России. Уже в 25 она стала главой государственного телеканала RT, который претендует на роль аналога американского новостного канала CNN и вещает по всему миру на разных языках. С этого года Симоньян совмещает свою должность с должностью главы новостного агентства «Россия сегодня».

Мы встретились с Симоньян в Москве. Она встретила Weltwoche не в своих современных телевизионных студиях, а на заднем дворе, подобно тем, что можно найти в российской провинции, и рассказала нам о Путине и мире с российской точки зрения.
Collapse )

Интервью на "Эхо Москвы"

Что скажете про мой эфир на Эхе?



М.КОРОЛЁВА: Здравствуйте. Это, действительно, программа «Особое мнение», я - Марина Королёва, напротив – Маргарита Симоньян, главный редактор телеканала RT, он же Russia Today. Маргарита, здравствуйте.

М.СИМОНЬЯН: Здравствуйте, Марина. Мы на «вы», на «ты»? Как мы? Как в жизни или как в эфире?

М.КОРОЛЁВА: Как пойдет.

М.СИМОНЬЯН: Давайте. Хорошо.

М.КОРОЛЁВА: Главное – это новости, конечно. Владимир Путин сегодня подписал закон о присоединении Крыма и Севастополя, ну и практически одновременно, чуть раньше было объявлено о целой серии санкций со стороны США. И вот сейчас вот-вот будет объявлено со стороны Евросоюза. Ожидала, что санкции затронут людей такого уровня?

М.СИМОНЬЯН: Да конечно. Я помню разговоры в преддверии санкций с разными людьми и на кухнях, и не на кухнях, а в кабинетах. Ожидалось, что они вплоть до того, что затронут вообще всех. То есть там мои знакомые переживали, которые даже не имеют никакого отношения ни к политике, ни к Украине.

М.КОРОЛЁВА: А, я думала «всех» - это даже Владимира Путина.

М.СИМОНЬЯН: Нет, это не «даже Владимира Путина», это даже вас. Это вообще всех, всех граждан.

М.КОРОЛЁВА: Ну, то есть нас.

М.СИМОНЬЯН: Да. Ну, меня-то это было бы еще хоть как-то понятно, а вас, например, совсем непонятно, да? Я говорю о том, что люди, которые не имеют никакого отношения ни к Путину, ни к Украине, ни к политике совершенно всерьез переживали, что же они будут теперь делать – у них дети учатся там в Америке или в Европе. Теперь что, детей придется возвращать или как быть? И всё это ожидалось. То есть то, что в итоге произошло, это гораздо меньше, чем ждали те люди, которых я знаю, например, мои знакомые. Все ждали худшего.


Collapse )